Тетрадка — 16 июля 2026 г. в 00:38:56.242
Тетрадка Через год Галина Фёдоровна скончалась. Тихо, во сне, в ноябре. Нина была на дежурстве. Тамара Ильинична позвонила в три часа ночи. – Нинок, приезжай. Нина приехала. Села рядом с кроватью. Галина Фёдоровна лежала спокойная, будто просто уснула. На тумбочке стояла чашка с недопитым чаем. Нина не плакала. Сидела и смотрела на лицо женщины, которая десять лет назад зашла в детский дом и увидела семилетнюю девочку с тёмными глазами. И забрала её. Просто так. Похороны были скромные. Раиса Маратовна приехала из Белореченска, хотя уже вышла на пенсию и ходила с тростью. Полина Дмитриевна прислала цветы. Тамара Ильинична всю церемонию держала Нину за руку, и Нина позволила. Павел Андреевич не приехал, потому что болел. Но позвонил вечером. – Она была хорошим человеком, – сказал он. – Да. – Ты в порядке? – Нет. Но буду. Разбирая старые вещи в шкафу, за стопкой постельного белья, Нина нашла конверт. В конверте лежали деньги, восемнадцать тысяч рублей, и записка, написанная дрожащим почерком: «Нинке на учёбу. Если не хватит, пусть продаст мою брошку с бирюзой.» Брошка лежала тут же, завёрнутая в носовой платок. Нина развернула. Дешёвая, советская, с потускневшим камешком. Стоила рублей пятьсот, не больше. Нина прижала брошку к груди и наконец заплакала. Долго, навзрыд, как в детстве не плакала. Потому что эти восемнадцать тысяч, отложенные по сто, по двести рублей из крошечной пенсии, были больше, чем деньги. Это были годы гречки без масла, нестиранного халата, протёкшего потолка, который так и не починили. Это была любовь. Единственная форма, в которой Галина Фёдоровна умела её выразить. Нина вытерла глаза. Достала из ящика стола тетрадку в клетку, с таблицей умножения на обложке. Открыла на последней странице. Семь пунктов. Шесть выполнены. Один зачёркнут. Она взяла ручку и дописала восьмой: «Спасать. Каждый день. Как Павел Андреевич. Как Галина Фёдоровна. Как Раиса Маратовна. Как все, кто не прошёл мимо.» Закрыла тетрадку. Положила на стол рядом с плакатом анатомического сердца, который по-прежнему висел на стене. Эпилог Сейчас Нине Савельевой тридцать. Она работает кардиологом в районной больнице города Белореченска, ведёт приём пять дней в неделю и раз в месяц ездит на консультации в краснодарский кардиоцентр. Кардиохирургом она пока не стала. Но записалась на курсы повышения квалификации и копит на стажировку. На её столе в кабинете стоит фотография. Галина Фёдоровна, шестьдесят три года, в выцветшем халате, с чашкой чая и геранью на подоконнике. Рядом семилетняя Нина, худая, с огромными тёмными глазами, прижимающая к себе плюшевого медведя, которого ей дали в детском доме. На обороте фотографии, крупным детским почерком: «Мама». Нина никогда не называла Галину Фёдоровну мамой вслух. Не получалось. Слово застревало, как те слова благодарности на крыльце ФАПа в Отрадной, как «спасибо» за конверт с пятью тысячами от Раисы Маратовны. Но на обороте фотографии, написанное карандашом в десять лет и ни разу не стёртое, это слово было. Иногда на приём приходят пожилые женщины, похожие на Галину Фёдоровну. Маленькие, в выцветших кофтах, с потрескавшимися руками и тихими голосами. Они боятся врачей, боятся диагнозов, боятся, что их «заберут». Нина сажает их рядом. Наливает воды. Говорит спокойно, не торопясь, объясняя каждое слово. И они уходят из кабинета не вылеченные, но успокоенные. А это иногда важнее. Брошка с бирюзой лежит в ящике стола. Нина не продала её и не продаст. Это не украшение. Это якорь.