– Попробую. Только ключа нет. Пароль какой-то странный, он не принимает буквы.
– Попробую. Только ключа нет. Пароль какой-то странный, он не принимает буквы. – А что принимает? – Символы. Вот эти. Он повернул экран. Там было окно с девятью пустыми ячейками, и рядом таблица значков: круг, треугольник, крючок. Малышев молча положил рядом фотографию с мелом на кирпичной стене. – Это тот же код, – сказал он тихо. – Орлов зашифровал свой архив теми знаками, которые когда-то были метками кладовых. Кто-то нарисовал их на стене, чтобы нас запутать. Но человек, который это сделал, знал про код. Он знал, как это устроено. – Значит, он видел ноутбук? – Или знал, что Орлов делал. Вот смотри. Папка создана девять дней назад. А последние три дня к ней пытались подобрать пароль. Вот лог. Двенадцать неудачных попыток, и все ночью. – С этого компьютера? – С чужого. Но через домашнюю сеть. Кто-то был рядом. Злобин отхлебнул кофе и посмотрел в окно. Во дворе мальчишка гонял голубей, и птицы взлетали беспорядочной серой тучей. – Выходит, убийца технически подкован, – проговорил он. – Но при этом знает старую легенду и старые метки. Человек, который застал и то и другое. – Или двое людей, – заметил Малышев. – Один старый, другой молодой. – Вот это мне нравится меньше всего. Он вернулся к вопросу так, как возвращаются к больному зубу. Двое. Старый и молодой. Тот, кто помнит, и тот, кто умеет. – Гриша, – сказал он, – попробуй не подбирать пароль. Попробуй рассуждать. Если бы ты зашифровал самое важное в жизни, какими знаками бы ты это закрыл? – Теми, что помню с детства. – А Орлов что помнил? – Метки Таранова. Он видел блокнот. Или сам рисовал эти знаки по просьбе Льва. Малышев сел ровнее. – Девять знаков. Они на стене идут в определённом порядке. Круг, треугольник, крючок. Если эта цепочка и есть пароль... Он ввёл знаки по очереди. Экран мигнул, на секунду стало тихо, потом появилась папка. В ней лежали сканы документов, аудиозаписи и текстовый файл с названием «Люк». – Алексей Сергеевич, – сказал он севшим голосом, – тут всё. Сценарий они читали до глубокой ночи. Злобин сидел в кресле, Малышев на подоконнике, и между ними горела одна настольная лампа с зелёным абажуром. Пьеса оказалась не пьесой. Это была исповедь, записанная в виде диалогов. Орлов под вымышленными именами описал всё: как в девяносто четвёртом директор театра Беляев пустил под сцену людей из серьёзной организации. Как кладовые превратились в склады, а потом в места, куда уводили должников. Как билетные кассы отмывали деньги, а артисты играли для зала, наполовину пустого, и никто не спрашивал, на что живёт театр. – Тут написано, – прочитал Малышев вслух, – что Таранов нашёл накладные и пошёл к директору. А директор сказал: подумай, Лёва, стоит ли. И Лёва не подумал. – Дальше. – Его увели ночью. Люк под сценой, трюм, три метра глубиной. Потом забетонировали. – Тело там? – Если верить записям, да. И двое других тоже. Игорь Бесков и девушка Вера. – Малышев замолчал. – Алексей Сергеевич, их, получается, убили в театре? – Получается, да. Минуту они молчали. Потом Злобин встал, подошёл к окну и положил ладони на холодный подоконник. – Орлов видел, – сказал он. – Он был там. Молодой помощник, тридцать лет, и он видел, как это делалось. И тридцать лет молчал. А потом решил рассказать со сцены. – Почему со сцены?