Пыль придорожная
Пыль придорожная 1940 год. Тусклый октябрьский рассвет забрезжил над Парижем. Порыжевшие деревья у стен госпиталя роняли листья тихо, словно прислушиваясь к звону подков за оградой больничного садика, выходящего на бульвар Араго. Конный патруль неспешно следовал на запад, в сторону кладбища Монпарнас. Металлические удары копыт становились тише, и стало слышно, как в сухую рыжую листву гулко падают каштаны. Андрей стоял под окнами госпиталя, увешанного флагами со свастикой, держал руки в карманах, и улыбался холодному бледному осеннему небу. В карманах не было ни сантима. Подтянутый, крепкий, с европейскими чертами лица, в добротном пальто и брюках из тонкого сукна, он ничем не выделялся среди парижан, спешащих на работу в разные концы оккупированного немцами города, и обычно не привлекал внимания патрулей. Молодой парижанин отлично говорил на немецком и служил в военном госпитале хирургом. Он был спокоен. Но проходить процедуру проверки документов ему, все же, не хотелось. Дождался тишины на бульваре и тронулся в путь. Наступил октябрь и в Русской гимназии, устроенной в презентабельном особняке на бульваре Отей, в районе Булонского леса, начались занятия. К девяти часам он должен быть там, и давать уроки химии и биологии детям русских эмигрантов – на хорошем русском языке. Преподаватели, носители языка, – очень ценились в культурной русской среде. А учителя гимназии, в свою очередь, в едином порыве, отдавали сердца детям, хранили верность оставленной Родине и были одним, из загадочных для французского правительства, факторов, влияющих на недостаточную ассимиляцию новых граждан Франции... В своем привычном быстром темпе, Андрей проходил путь от госпиталя Брока до шестнадцатого округа Парижа меньше, чем за два часа. Сегодня, пройдя добрую половину пути, молодой врач и учитель биологии Андрей Борисович Блум, вдруг заметил, что догоняет своего коллегу – учителя географии, Петра Афанасьевича Макарова. Андрей знал, что Макаров живет далеко, за Лионским вокзалом, и на работу выходит еще затемно. Как и все преподаватели гимназии, и большинство парижан, он - нуждался. На работу приходил с пустыми карманами и пустым желудком. Но держался, несмотря на преклонный возраст, по-военному прямо. Макарова в гимназии не любили. Андрей помнил его еще со времен своего детства - летнего лагеря «Витязи». Подростки там жили в палатках, разводили костры, совершали марш-броски и учились стрелять. Макаров был жестким и непримиримым в своих требованиях воспитателем, и ребята его боялись больше, чем уважали. Андрей, встретив Макарова через много лет в гимназии, не испытал ни радости встречи, ни ностальгических чувств. И не счел нужным, при знакомстве, сказать о том, что узнал его. Макаров же был осведомлен о том, что Андрей только что вернулся с фронта и состоит во французском сопротивлении; но не проявил к нему никаких знаков, ни расположения, ни, напротив, отвержения. Учитель географии был сух, холоден и угрюм. Гимназисты, как и преподаватели, обходили Петра Афанасьевича стороной. Иногда и вовсе не здоровались, предпочитая сделать вид, что увлечены беседой или чтением. Взгляд его маленьких белесых глаз, под седыми лохматыми бровями, был пустым и невыразительным, а потому каждому казалось, что Макаров делает чрезвычайно неприятное для себя усилие, чтобы выразить приветствие. Чувствовать себя придорожной пылью, незаслуживающей внимания, - никому не хотелось. На уроках Макаров не разрешал сесть за парты до тех пор, пока в классе не установится гробовая тишина. Он осматривал с головы до ног каждого гимназиста и указывал на каждую незастегнутую пуговицу на воротничке-стойке и на нечищенные ботинки. Ожидание тишины и порядка могло затянуться на пол-урока. Ребята знали, что Макаров, все, что не успел рассказать на уроке, потом задаст на дом, и спросит обязательно. Затем он начинал урок. Голос у него был грубым и сильным. Говорил кратко. Второй раз не повторял. Никто из преподавателей не смел во время урока заглянуть к не