Радовалась я зарождающейся новой дружбе. Горела.
Радовалась я зарождающейся новой дружбе. Горела. Всегда горю. Такой уж уродилась. Поэтому и люблю апостола Петра, который отрубил мечом ухо конвоиру из отряда римских солдат, пришедших арестовывать Христа; святого Петра, который и клялся Христу и предавал Его; апостола, который первым бросился в воду и поплыл к воскресшему Христу, не в силах ждать причаливания лодки к берегу... Мои старые подружки, мои девочки, знают меня. Странную. Восторженную. Аутичную. Принимают со всем багажом, то есть, со всеми моими "бременами неудобоносимыми". Впрочем, как и я их. Принимаю и люблю. Сильно. Самой моей давнишней дружбе (Ленуся моя увидит сейчас, что напишу), судя по первой совместной "фотосессии" - внимание! -пятьдесят два года. На фото ей девять месяцев, мне -семь. Есть ещё давняя любовь и свет очей моих, моя Швета. Светочка. Дружим тридцать пять лет. На прошлой неделе, с мужем, приехали к ним в гости нежданчиком. И, обнимаясь, орали друг другу так, что чуть не оглохли. Люблю. Есть Олька, со стажем непрекращающейся нечаяния души в ней мною, и ею во мне, больше двадцати лет. Есть Галя, из "новейшей истории", с делами любви, которым свыше двенадцати лет. К Гале можно прийти и поесть, когда дома не сварено. А можно, вздремнув в своем собственном доме днём, проснувшись, обнаружить в кухне на столе какую-нибудь баночку или пирог. И дети шепнут мне: "Тетя Галя приходила". В прошлом году я начала гореть новой дружбой. И тоже успела полюбить. Знаете, в наших дружбах, муж мой, моя "плоть едина", горит вместе со мною. Ох, как мы похожи с ним... Звонок. У подруги проблема. Муж, лежащий вечером пластом после работы, спрашивает: "Отвезти надо?" И едет в ночь-полночь. Ну, кто знает моего супруга, объяснять не нужно. Но, вот, случилось... Новая подружка, с которой стали, как мне казалось, думать в одном направлении, попросила совета и помощи для ее близкого, тяжело заболевшего человека. Все, что смогла я рассказала и сделала. Все, что смогла. Если бы условия в больнице оказались не такие ужасные, как оказались, и последствия после больницы были бы не те, что последовали, то я бы не была виновата. Все было бы хорошо. Но все вышло плохо. И я-виновата. Потому, что тогда завопила: "Срочно, скорую!" Чувствую я вину и неуклюжесть своих "медвежьих услуг". Чувствую. Но это ещё не всё. После выписки из больницы того человека, в расстройстве и растерянности, подруга позвонила мне. А я, как назло, в это время, согнутая под личными своими "бременами неудобоносимыми", вся урёванная, сидела на диване дома и сморкалась в бумажку. Но, не ответить - не могла. И ответила . Знаете, таким "загробным" гнусавым голосом: "Не могу сейчас говорить... Столько проблем... Перезвоню потом" Отойдя от суматохи и недосыпа, я перезвонила. Без ответа. Звонила ещё. Писала. Потом дошло до меня, дурынды, что дело-то - неладно! Но, не расстраивайтесь и вы раньше времени потому, что она, все таки, потом позвонила. И поступила честно: попросила исчезнуть из ее жизни и больше не вмешиваться... Ну вот. В общем-то, на этом, нарождающаяся, какая-то однобокая, история будущей дружбы, - завершилась, не разрешившись самой дружбой. И я вот о чем задумалась. Последние мои новые дружбы (зачеркнуто), - отношения, знаете где родились? Среди прихожан. И я, как дурочка, которую жизнь ничему не научила, со своей ненормальной горячностью и искренностью, бросалась дружить и любить. Уверовав в искренность отношений, даже, просила новых подружек посоветовать мне чего делать; просила вмешиваться; просила помощи... Не знаю, это совпадения, или общая усталость людская, или какая-то неизвестная мне духовность, или, что иное; но все, как одна, новые церковные подруги, отвечали: "Нее, я советовать ничего не буду. Нет, нет. Ничем помочь не могу... Господь поможет" А я ж, не умея по-другому, и советовала, и помогала.