Не знаю, будет ли сегодняшнее интересно хоть кому-то. Но мне самой интересно.
Не знаю, будет ли сегодняшнее интересно хоть кому-то. Но мне самой интересно. Думаю иногда про нишу в своей профессии. Вот это вот всё из серии «найдите свою целевую аудиторию» и «а в чём вы профессионал»... Про то, что можно обнаружить только со временем и что зависит не только от набора освоенных знаний и навыков, хотя они, безусловно, важны, но и от того, на какую почву эти знания и навыки легли. А почва — это человек. Его характер, жизненный опыт, наиболее яркие черты, способы жить эту жизнь и проявлять себя в отношениях. У терапевта могут быть чувства, состояния и ситуации, с которыми ему труднее работать. Те, из которых хочется выскочить, которые приходится выдерживать через некоторое усилие, постоянно немного присматривая за собой. И есть другое. Не обязательно лёгкое в бытовом смысле, иногда даже наоборот. Но в этом можно просто быть. Во многом быть собой. Из этого и складывается то, что потом называют нишей. Понятное дело, что со временем спектр того, в чём можно свободно быть, расширяется. И всё же есть база. База — это то, что с тобой даже в некотором регрессе. Я неплохо работаю с горем, стыдом, травматическим опытом, бессилием и беспомощностью. Вчера в учебной группе мы заговорили про горе, которое бывает неотделимо от любви. О том, что, выбирая любить, можешь и потерять. И я вспомнила, что свободно чувствую себя рядом с горем другого. По крайней мере, если речь идёт о часе или двух в неделю. Потому что я физически не могу заставить себя перестать жить дальше. Понятно, что сначала бывают шок и замирание. Но я в них не застреваю. Я могу свободно злиться, печалиться и видеть остальную жизнь. В первую очередь — свою. Я помню, как невыносимо мне бывало в моём горе, когда окружающие вместо того, чтобы жить и радоваться дальше, замирали. Кто от ужаса, а кто от убеждённости в том, что рядом с таким горем неприлично продолжать жить. Если для них это ужасно и неприлично, значит, мне и подавно? А жить хотелось. Какой-то частью себя. И, зная изнутри, как переживается горе, зная, насколько важно видеть, что жизнь продолжается, что утраты — не конец жизни, а её часть, я всякий раз ищу в себе эту жизнь. А ещё помню, что горе часто неотделимо от связи и любви. Часто мне рядом с горюющим другим не только больно, но и тепло. И тогда другому тоже может стать немного теплее. Я могу быть в горе, поэтому мне не нужно подгонять другого, чтобы он поскорее уже отгоревал и мне стало полегче. С бессилием и беспомощностью я тоже могу свободно быть, не пытаясь срочно их отменить и начать что-то делать. Человек ничего не может сделать. Никто не может ему помочь. Я тоже не могу. И мне не нужно делать вид, что на самом деле всё-таки могу. Потому что я за свою жизнь неплохо привыкла не мочь. Ни своими руками, ни чужими. И при этом у меня есть память о том, что на конкретном «ни я не могу, ни другой не поможет» жизнь не останавливается. Она продолжится, и в ней даже будет немало хорошего. А вот с тотальной и беспросветной безнадёжностью мне сложнее. Порой я прихожу к супервизору в очередной раз спросить, точно ли я не продлеваю агонию другого, если надежды на хорошее нет. Я работаю, но цена такой работы для меня выше. То ли дело работа с темами, завязанными вокруг стыда. Очень их люблю, потому что за стыдом часто обнаруживается столько энергии, мощи, жизни. Желаний, удовольствия, интереса, движения к другому — всего того, чему когда-то стало нельзя быть проявленным. Это очень благодарная работа. И мне с ней легко. Потому что я прекрасно научилась вариться в собственном стыде и рассматривать его с интересом. А вот с избыточной виной мне бывает сложнее. Не настолько, как с тотальной безнадёжностью, но бывает непросто. Но я меняюсь, да. А ещё я люблю работать с травмой. Потому что нет ничего прекраснее чуть более свободного вдоха или выдоха человека, которому годами было трудно дышать. Первого шага из собственного кошмара в другую жизнь. Первой жалости к себе вместо привычного нападения на себя. Первого обнаружения, что персона