Вечером Алиса отвезла банки Тамары Ивановны обратно мужу в машину и потребовала, чтобы ...
Вечером Алиса отвезла банки Тамары Ивановны обратно мужу в машину и потребовала, чтобы он вернул их матери. Стену покрасили так, как она хотела. Но вместо обычного «ладно» Егор весь вечер ходил недовольный и говорил, что Алиса «демонстративно унизила маму перед рабочим». Именно тогда Алиса впервые всерьёз подумала, что дело давно уже не в цвете стен и не в шторах. Для Егора любая попытка жены самой решить что-то в собственной квартире выглядела как вызов его матери. Ещё неприятнее оказалось то, что Тамара Ивановна знала почти все суммы. Она знала, сколько стоила кухня, сколько Алиса получила премию, сколько супруги оставили на технику и какой у них платёж по ипотеке. Алиса однажды прямо спросила мужа, зачем он рассказывает матери их бюджет. — А что тут секретного? — не понял Егор. — Для меня это личное. — Она моя мама. — И что? Моя мама тоже не знает, сколько у тебя зарплата. — Твоя мама просто не интересуется. — Нет. Она понимает, что это не её дело. Тогда Егор тоже обиделся. И с этого момента Алиса уже почти не верила, что он способен сам заметить проблему. За неделю до истории с креслом Тамара Ивановна приехала и увидела в гостиной новые лёгкие шторы, которые Алиса повесила сама. — Это временно? — спросила она. — Нет. — Серьёзно? Они же как простыни. — Мне нравится. — Егор, ты это видел? — Видел, мам. — И промолчал? Алиса тогда даже рассмеялась. — А что он должен был сделать? Запретить мне вешать шторы в собственной квартире? — Не в собственной, а в общей. — Именно. Общей с Егором. Не с вами. Тамара Ивановна ушла обиженная. На следующий день Егор сказал, что мама нашла «действительно нормальный вариант» и скоро привезёт. — Не надо. — Ты даже не видела. — Не надо, Егор. — Почему ты из принципа всё отвергаешь? — Потому что я уже купила шторы. — Ну эти можно в кабинет. — Нет. Он тогда ничего не ответил. И Алиса решила, что хотя бы здесь её услышали. До сегодняшнего дня. Теперь эти самые «правильные» шторы лежали у стены, а муж держался за её кресло. — Отпусти, — повторила Алиса. — Я не буду участвовать в твоей истерике, — сказал Егор. — Мы сейчас спокойно вынесем кресло, поставим новое, и через неделю ты сама забудешь, что возмущалась. — Это ты решил? — Да. — Хорошо. Тогда я тоже решила. Тамара Ивановна фыркнула. — Вот опять начинается театр. — Нет, Тамара Ивановна. Театр был всё это время, когда вы делали вид, что просто помогаете. Вы не помогаете. Вы решаете за нас. — Я никого не заставляю. Алиса повернулась к Егору. — Скажи ей. Она тебя не заставляет? Егор раздражённо дёрнул плечом. — Она советует. Я сам принимаю решения. — Тогда ещё хуже. — Почему? — Потому что выходит, ты сам считаешь нормальным переделывать нашу квартиру под вкус матери, которая здесь не живёт. — Это и моя квартира тоже! — Да! И именно поэтому я четыре месяца прошу тебя принимать решения со мной, а не с ней! — Ты просто ревнуешь меня к маме. Алиса даже не сразу поняла, что он сказал. — Что? — Да. Тебя бесит, что у нас хорошие отношения. Любой её совет ты воспринимаешь как войну. — Егор, я плачу сорок тысяч в месяц за эту квартиру, ещё двадцать пять отдала в прошлом месяце за материалы, почти всю премию вложила в кухню. И после этого я должна спрашивать у твоей мамы, можно ли мне оставить своё кресло? — Никто не заставляет тебя спрашивать. — Ты прямо сейчас выносишь его по её приказу! — Не по приказу! — Сын, не спорь с ней, — вмешалась Тамара Ивановна. — Поставь кресло в коридор. Пусть успокоится. Потом вывезешь. Егор машинально потянул кресло дальше. И вот именно это движение окончательно всё решило. Алиса подошла к нему, взялась за подлокотник и резко развернула кресло обратно. — Не трогай. — Отойди. — Не трогай моё кресло. — Алис, не позорься. — Я не позорюсь. Я наконец-то перестала делать вид, что со мной здесь считаются. Она выпрямилась и посмотрела на мужа уже без попытки уговорить. — Выходи. — Чего? — Ты слышал. Выходи из квартиры.