У неё тогда внутри всё похолодело. Это был уже не тот растерянный человек, который хотя...
У неё тогда внутри всё похолодело. Это был уже не тот растерянный человек, который хотя бы понимал, что мать перегнула. Это был мужчина, который постепенно учился считать нормой её вторжение. Кульминация созревала медленно, как нарыв. Несколько дней они почти не разговаривали нормально. А потом Тамара Алексеевна позвонила Диме и позвала его помочь выбрать ей холодильник. Он уехал утром в субботу и вернулся ближе к вечеру с таким выражением лица, что Аня уже в коридоре поняла: сейчас что-то будет. Он снял куртку, прошёл на кухню, сел и сказал: — Нам надо кое-что обсудить. Слишком знакомая формула. Слишком чужая интонация. — Говори, — ответила Аня, оставаясь стоять у стола. Дима сцепил пальцы и заговорил, как будто заранее выучил текст: — Я долго думал и понял, что так дальше нельзя. В семье должен быть порядок. Нельзя, чтобы каждый тянул в свою сторону и устраивал скандалы из-за каждого слова моей матери. — Продолжай, — сказала Аня уже очень спокойно. — Мама плохого не желает. Она старше, умнее, опытнее. Она видит, где ты перегибаешь, а ты каждый раз воспринимаешь это в штыки. И вообще... — он набрал воздуха, — я считаю, что мы должны прислушиваться к ней больше. Потому что она глава нашей семьи. И теперь всё будет так, как она скажет, если вопрос касается серьёзных вещей. На секунду в квартире стало совершенно тихо. Даже за окном, казалось, шум машин отодвинулся куда-то далеко. Аня смотрела на мужа и не узнавала его. Точнее, узнавала слишком хорошо: перед ней сидел тот же Дима, только теперь он перестал прятать за беспомощностью то, что на самом деле давно зрело внутри — желание переложить ответственность за свою жизнь на материнскую волю и назвать это правильным порядком. — Повтори, — сказала она. — Я сказал, что мама глава нашей семьи, — уже менее уверенно произнёс он. — И я не хочу больше этих твоих истерик и команд. — То есть я в собственной семье должна подчиняться твоей матери? — Не подчиняться, а уважать её мнение. — Ты только что сказал: «всё будет так, как она скажет». — Потому что она не ошибается в таких вещах! Вот тут Аня усмехнулась. Холодно, безрадостно. — Не ошибается? Как с ремонтом? Как с нашими деньгами? Как с тем, что можно приходить без звонка и распоряжаться моей жизнью? Дима, ты сейчас сам слышишь, какой бред несёшь? Он тоже встал. — Это не бред. Это порядок. Мне надоело, что ты вечно ставишь себя выше. Мама права: ты возомнила, что раз у тебя отец помог с квартирой, раз машина от него, то ты тут всем управляешь. — А ты возомнил, что можно жить со мной и при этом служить своей матери. — Я никому не служу! — Да? Тогда кто сейчас мне объявляет, что глава нашей семьи — посторонний человек, который здесь не живёт? — Она не посторонний человек. Она моя мать! — Тогда и живи с ней, — сказала Аня. Он замолчал, будто не сразу понял смысл сказанного. — Что? — Ты всё прекрасно услышал. Если глава твоей семьи — Тамара Алексеевна, то и семья твоя там, у неё. А здесь моя квартира и моя жизнь. И я не собираюсь превращать их в филиал её царства. — Ты опять начинаешь... — Нет, Дима. Это ты начал. Полгода назад ты хотя бы понял, что мать влезла не туда. А сейчас ты пришёл ко мне и объявил, что её воля для нас закон. Всё. На этом разговор закончен. Он ещё пытался спорить. Говорил, что она драматизирует, что он просто хочет мира, что нормальные жёны уважают матерей мужей. Аня слушала минуту, потом прошла в прихожую, распахнула шкаф и сняла с вешалки его куртку. — Собирай вещи. — Ты в своём уме? — В полном. И именно поэтому не собираюсь терпеть это ни дня больше. — Да куда я пойду? — К главе своей семьи, конечно. К маме. Он попытался схватить её за локоть, но она резко отдёрнула руку. — Не трогай меня. На её голос он ещё мог бы надеяться, на слёзы — тоже. Но в тот момент Аня не плакала. Она была настолько спокойна, что это спокойствие испугало его сильнее любого крика. — Ань, перестань. Ну сказал я сгоряча... — Нет. Сгоряча говорят грубости. А ты озвучил свою позицию. Очень ясную.