Тамара Алексеевна не смирилась — она затаилась. Снаружи всё выглядело прилично: изредка...
Тамара Алексеевна не смирилась — она затаилась. Снаружи всё выглядело прилично: изредка звонила сыну, спрашивала про здоровье, приглашала на чай, даже однажды передала банку варенья и сказала Ане: «Надеюсь, хоть это у меня не отберут». Фраза прозвучала как шутка, но в ней уже чувствовалась та самая вязкая злоба, которой свекровь не умела не делиться. Дима делал вид, что ничего не замечает. Ему хотелось мира любой ценой, а потому любое внешнее затишье он сразу объявлял примирением. Аня, в отличие от него, чувствовала: всё только отложено. И оказалась права. Полгода спустя квартира уже выглядела совсем иначе. Светлые стены, новая кухня, аккуратная мебель, шторы, которые они выбрали вместе. Внешне жизнь тоже выровнялась. Аня работала всё там же — старшим администратором в частной клинике, Дима перешёл в более крупную фирму и часто ездил по объектам на той самой машине. Деньги стали получше, разговоры о том, что через год можно думать о ребёнке, уже звучали не пугающе, а осторожно-реально. И именно в тот момент, когда Аня начала наконец-то расслабляться, Тамара Алексеевна снова полезла внутрь их семьи. Началось с мелочей. Дима всё чаще приходил от матери мрачный и колючий. Мог за ужином внезапно сказать: — Ты слишком резко со мной разговариваешь при людях. — При каких ещё людях? — Ну... при маме хотя бы. Или: — Мама считает, что ты совсем не уважаешь старших. — А ты сам что считаешь? — Я считаю, что тебе бы не помешало быть помягче. Слово «мама считает» всё чаще звучало как нечто само собой разумеющееся, как дополнительный закон природы, с которым нужно сверяться. Аня сначала пыталась отвечать спокойно, потом стала раздражаться. — Дима, у нас что, теперь все выводы через твою мать будут проходить? — Не утрируй. — Я не утрирую. Я замечаю. Он всё чаще защищался не словами, а раздражением. Хлопал дверцами, бурчал, что она всегда всем недовольна, что в доме невозможно расслабиться. Аня видела: Тамара Алексеевна работает тонко и последовательно. Где-то польстит сыну: «Ты у меня один настоящий хозяин». Где-то подольёт масла: «Жена твоя села тебе на шею, командует, потому что отец ей квартиру помог купить и машину тебе дал». Где-то уколет его мужское самолюбие: «Смотри, а то скоро без разрешения жены и чихнуть не сможешь». Однажды в воскресенье Дима вернулся от матери особенно взвинченный. Аня как раз складывала бельё в спальне. Он встал в дверях и сказал без вступления: — Мне неприятно, что ты постоянно подчеркиваешь, будто машина не моя. Она подняла на него глаза. — А кто это сейчас вспомнил? Я за последние месяцы вообще про неё не говорила. — Но ты думаешь так. И твой отец тоже. — Дим, тебе это мама сейчас в голову вложила? Он вспыхнул. — Почему сразу мама? Может, я и сам могу что-то понимать? — Можешь. Но почему-то особенно активно начинаешь понимать именно после её визитов. Тогда они впервые по-настоящему поругались после ремонта. Дима кричал, что его всё время выставляют слабаком, что в этом доме всё решает Аня, потому что у неё сильный характер и поддержка родителей. Аня отвечала, что никто не мешает ему быть сильным, кроме собственной зависимости от матери. Они помирились только к ночи, но осадок остался. Через пару недель последовал следующий выпад. Тамара Алексеевна явилась без звонка в среду вечером, когда Аня вернулась с работы поздно и собиралась быстро сделать ужин. Свекровь уже сидела на кухне, пила чай и рассказывала сыну, что молодой семье пора подумать, кому они будут отдавать будущего ребёнка на воспитание, «потому что Аня карьеру свою явно не бросит». Аня даже не сразу поняла, что разговор идёт о ней как о человеке, которого в комнате как будто нет. — Простите, а почему вы обсуждаете это без меня? — спросила она. Тамара Алексеевна вскинула брови. — Мы просто рассуждаем. — Тогда рассуждайте о своей жизни. Дима вместо того чтобы остановить мать, поморщился на жену: — Ань, можно без грубости?