— Как не хочется? Двадцать восемь лет, две работы, ипотека — и «Ирина, сорок шесть, ква...
— Как не хочется? Двадцать восемь лет, две работы, ипотека — и «Ирина, сорок шесть, квартира от бабушки»! Я бы пошла и всё ей высказала. И ему. — А что я ей выскажу? — Люда пожала плечами. — «Верните мужа, я его двадцать восемь лет отглаживала»? Она мне ещё спасибо скажет за подготовленного мужчину. Он теперь умеет посуду за собой ставить. Иногда. Галина поперхнулась кофе. — Ты шутишь, — сказала она, отдышавшись, — а мне за тебя страшно. Ты, Люд, когда молчишь, самая опасная. У тебя в глазах будто счётчик щёлкает. — Щёлкает, — согласилась Люда. — Давно. — И на чём остановился? — На нуле. В субботу утром она жарила сырники. Он любил с изюмом, обязательно со сметаной и обязательно поджаристые. Люда переворачивала их лопаткой и вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни злости, ни ревности, ни унижения. Даже жалости к себе, а уж её за эти месяцы накопилось прилично. Внутри что-то тихо отошло. Именно отошло, как обои от стены, когда клей высох. Ни хлопка, ни треска. Просто вчера ещё держалось, а сегодня нет. Она выключила газ, сложила сырники на тарелку, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест. — Чего смотришь? — спросил Сергей с набитым ртом. — Смотрю. Доедай. Разговор случился вечером. Без крика. Люда потом сама удивлялась, до чего ровно у неё звучал голос: сто раз прокручивала в голове, как будет швырять тарелки, а вышло — сидела на кухне и крутила в руках чайную ложку. — Серёж, я всё знаю. Ирина, Сокол, квартира от бабушки. Твоя мама рассказала. Он положил телефон экраном вниз — точно так же, как она когда-то. — Мать совсем из ума выжила. — Она в своём уме. А ты сейчас будешь минут пять придумывать, и это будет унизительно для нас обоих. Давай не будем. Сергей молчал. — Я не про Ирину хочу поговорить, — сказала Люда. — Ирина мне неинтересна, честное слово. Я хочу тебе одну вещь сказать. Я её лет пять складываю. — Ну говори. — Я двадцать восемь лет заклеиваю одну и ту же трещину. Это не про стену. Стена так, к слову пришлась. — Люд, ты чего… — Не перебивай, я собьюсь, — она отложила ложку. — Когда мы приехали, я работала на двух работах и Артёма забирала из сада последней, каждый день последней, воспитательница смотрела на меня как на кукушку. Я двенадцать лет не покупала себе зимнюю обувь дороже трёх тысяч. Я маму похоронила и на девять дней вышла в смену, потому что заказ горел. И это ничего, Серёж, я не жалуюсь, все так живут. — Так а претензии какие? — Никаких. Просто я всё это время думала, что мы вдвоём тащим. А сейчас смотрю назад и вижу: я тащила, а ты рядом шёл и рассказывал, как мы Москву зубами взяли. — Здрасьте! — он отодвинулся вместе со стулом. — А кто деньги в дом носил? Я, между прочим, на стройке спину сорвал! — Носил. И спину сорвал. И руки у тебя золотые, я всегда это говорила и сейчас говорю, — кивнула Люда. — Только квартиру нашу ты делал четыре дня. Между объектами. Чужим людям — сетка, грунт, три слоя, «Ирина Валерьевна, тут надо по технологии». А нам — «а, ерунда, зашпаклюем и обои сверху». Сергей открыл рот и закрыл. — И вся наша жизнь такая. Сверху красиво, гости ахают. А внутри держаться нечему. И знаешь, что самое смешное? Я это давно поняла. Просто думала: ну, ещё разок подклею, авось до пенсии достоит. — И что теперь? — глухо спросил он. — Ничего. Я устала клеить. Он встал, прошёлся по кухне, взялся за спинку стула, будто хотел им куда-то стукнуть, но не стукнул. — Значит, разводимся, — сказал он тем тоном, каким говорят «ну и стой тут одна»: уверенный, что сейчас она заплачет и всё вернётся в колею. — Хорошо. Он растерялся. — Что «хорошо»? — Разводимся. Я уже посмотрела. Детей несовершеннолетних нет, значит через ЗАГС. Заявление можно подать на Госуслугах, подписать обоим. Пошлина пять тысяч с каждого. Через месяц приходим и получаем свидетельство. — Ты… ты что, готовилась?! — Я не готовилась, Серёж. Я просто перестала клеить.