Сходил он два раза. На первом занятии стоял у стены с лицом человека, которого привели ...
Сходил он два раза. На первом занятии стоял у стены с лицом человека, которого привели сдавать кровь. На втором потянул спину, когда его попросили раскрыть корпус и почувствовать партнёршу. — Всё, — сказал он в машине. — Пусть там без меня раскрываются. Мне работать надо. Люда ходила потом одна. Ей, между прочим, понравилось. Спальню всё-таки начали. В июне. Люда выбрала обои под покраску — плотные, взяла на распродаже и радовалась как девочка. Купила валики, ванночку, малярный скотч. Заранее сварила борщ на два дня, чтобы не отвлекаться. — Серёж, ты сетку возьми, — сказала она. — В магазине сказали, под трещину обязательно сетка нужна. И грунтовка. — Люд, — Сергей посмотрел на неё как на ребёнка, который объясняет хирургу, где печень. — Я двадцать лет этим занимаюсь. Я знаю, что нужно. Он приехал в субботу в семь вечера. Уставший, злой, пахнущий чужой квартирой и стройной пылью. — Быстро делаем, — сказал он, доставая шпатель. — У меня завтра в девять мужики на объекте. — Так завтра воскресенье. — И что? Трещину он замазал за двенадцать минут. Люда засекла, сама не понимая зачем. Ни сетки, ни грунта — просто прошёлся шпаклёвкой и разровнял. — Пусть до завтра встанет, вечером поклеим, — сказал он, вытирая руки о старую футболку. В воскресенье он вернулся в десятом часу, ободрал старые обои, наклеил новые прямо на подсохшее пятно и отошёл к двери. — Готово. Красота. Хоть в журнал. — А держаться будет? — Люд, ну что ты меня учишь? — он уже мыл шпатель под краном. — Всё будет держаться. Трещина проступила через тридцать четыре дня. Люда знала точно — она отмечала. Тонкая белая ниточка сквозь свежую краску, от угла окна вниз, ровно там, где была. Она смотрела на неё долго. И почему-то было не обидно, а очень понятно. Свекровь позвонила в среду вечером. Валентина Петровна жила в Саратове, в панельке на Астраханской, и Люду не любила все двадцать восемь лет. Стабильно, ровно, без всплесков. «Не той породы», «серая какая-то», «это ты его в Москву утащила, он бы тут при деле был». — Люда, ты сидишь? — начала она без «здравствуй». — Стою вообще-то. А что случилось? — Ты сядь. Люда села на табуретку в коридоре. — Он у меня был на майских, — сказала Валентина Петровна. — Серёжка. Не один. В трубке помолчали. Где-то далеко, в Саратове, тикали часы, которые Люда помнила ещё с девяносто восьмого года. — Ирина. Сорок шесть лет, разведённая. Он ей квартиру ремонтировал где-то у вас там, на Соколе, что ли. Квартира ей от бабушки досталась. Он мне её как коллегу представил. Я, Люда, сначала поверила. А потом смотрю: она у меня в холодильнике сама шарит. — Ясно. — Я всё лето молчала. Думала — перебесится, ну какая ему Ирина в пятьдесят четыре. А он мне вчера звонит и говорит… — Валентина Петровна вдруг заторопилась, будто боялась не успеть. — «Мам, я, наверное, разводиться буду. Квартиру продадим, разъедемся, мне надоело». А я ему: «А Люда куда?» А он: «Люда взрослая женщина, у неё работа». Взрослая женщина! — Ясно, — повторила Люда. — Что ты заладила! Ты чего такая спокойная-то? Люда и сама не знала. Внутри стояла тишина, как в ателье в понедельник до открытия. — Я тебе ещё скажу, — голос у свекрови сел. — Я тебя двадцать восемь лет пилила. И не такая ты, и не сякая. А выходит, ты одна во всей этой истории порядочная. Прости меня, старую дуру. Больше ничего не скажу. И положила трубку. Люда сидела на табуретке ещё минут двадцать. Смотрела на вешалку, на его куртку, на свои тапки. Ждала, когда станет больно. Не стало. На следующий день она рассказала Галине. В обед, в подсобке, между двумя чашками растворимого кофе. — Так, — Галина отложила бутерброд. — Значит, свекровь. Которая тебе на серебряной свадьбе сказала, что ты неплохо сохранилась для деревенской. — Она самая. — И она у тебя прощения попросила? Люд, это мир перевернулся. Слушай, а ты чего такая никакая? Ты хоть в подушку покричи, я разрешаю. — Да не хочется, Галь.