Она перебинтовала ногу аккуратно, туго, как показывали на курсах первой помощи, которые...
Она перебинтовала ногу аккуратно, туго, как показывали на курсах первой помощи, которые она прошла по своей инициативе на первом курсе. - Больно? - Терпимо. - Терпимо, это значит больно, - Соня подвинула табуретку ближе к кровати и поставила на неё кружку с чаем. - Пей. Я тут до воскресенья. Она прожила у бабушки четыре дня. Готовила, мыла полы, ходила в магазин. Вечерами они смотрели телевизор, и Соня лежала на диване, закинув ноги на подлокотник, и комментировала сериал так, что Зинаида смеялась до слёз. В воскресенье Соня уехала. На пороге обернулась. - Баб, ты звони, если что. Не Клавдии. Мне. Зинаида кивнула. Горло перехватило, и она кашлянула, чтобы скрыть. Игорь приехал через месяц после того, как узнал про дом. Не один. С Ритой. Машина остановилась у калитки в субботу утром. Зинаида видела из окна кухни, как они вышли: он в серой куртке, Рита в бежевом плаще, который застёгивала на ходу. Лицо у неё было то самое, с поджатыми губами. Зинаида не вышла встречать. Осталась у плиты. На сковороде шипели оладьи. Дверь открылась. - Мам. - Заходите. Оладьи почти готовы. Он стоял в прихожей и не разувался. - Мам, нам надо поговорить. - Разувайтесь сначала. Рита сняла туфли и прошла на кухню. Окинула взглядом стены, потолок, занавески. Как будто оценивала. - Зинаида Павловна... - Присаживайся, Рита. Чай или кофе? - Мы не за чаем приехали, - Рита села на табуретку. Спина прямая, руки на коленях. Игорь вошёл следом. Сел напротив матери. Между ними стоял стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек. Зинаида купила эту клеёнку на рынке в прошлом году. Продавщица отрезала на двадцать сантиметров больше, чем нужно, и Зинаида не стала спорить. - Мам, объясни. - Что объяснить? - Зачем ты это сделала. Зинаида перевернула оладью. Края зарумянились. - Я переписала дом на Соню. - Это я уже понял. Я спрашиваю: почему. - Потому что хотела. - Это не ответ, - он повторил ту же фразу, что и по телефону. И снова Зинаида не стала её разворачивать. Рита подалась вперёд. - Зинаида Павловна, Игорь ваш сын. Единственный. У него есть права. - Какие права? - Наследственные. По закону дом должен перейти ему. - По закону я могу распоряжаться своим имуществом при жизни так, как считаю нужным, - Зинаида сняла сковороду с огня. Положила оладьи на тарелку, застеленную бумажным полотенцем. Масло впитывалось медленно, расползаясь тёмными пятнами. - Я ещё жива, Рита. Тишина. Игорь опустил голову. - Мам, я не про деньги. - А про что? - Про то, что ты не сказала мне. Ничего. Ни слова. Я узнал от Риты, а Рита узнала с кадастрового сайта. Это нормально? Зинаида поставила тарелку на стол. Оладьи лежали стопкой, золотистые, с пузырчатыми краями. - Ешь. - Мам. - Ешь, говорю. Потом поговорим. Они ели молча. Рита надломила одну оладью, откусила край и положила обратно. Игорь съел три штуки, макая в сметану. Как в детстве. Зинаида смотрела на его руки и видела руки четырнадцатилетнего мальчика, который ел за этим же столом, на этом же месте, когда отец только что ушёл. Те же пальцы. Те же короткие ногти, обкусанные по привычке. - Мам, - он заговорил первым. Рита промокнула губы салфеткой и отодвинулась, давая ему пространство. - Я не понимаю. - Что ты не понимаешь? - Почему Соня. Почему не я. Зинаида встала, подошла к окну. За окном клумба. Бархатцы уже зацвели, жёлтые головки покачивались от ветра. - Ты помнишь, когда последний раз приезжал? - На Новый год. - На какой? Он замолчал. - Позапрошлый, - сказала Зинаида. - Позапрошлый Новый год. Ты приехал тридцатого декабря, уехал тридцать первого утром. Сказал, что Рита хочет встречать дома. Рита шевельнулась на табуретке, но промолчала. - Крышу помнишь? - Какую крышу? - Нашу крышу. Которая потекла. - Ну, ты же починила. - Починила. За сорок семь тысяч. - Ты не говорила сумму. - Ты не спрашивал. Он сцепил пальцы на столе. Костяшки побелели. - Мам, я работаю. У меня семья. Я не могу мотаться сюда каждую неделю.