— Да даже не перед ними. Знаешь, когда саму себя лепишь с нуля, заново, потом приятно н... — 10 июня 2026 г. в 11:59:53.782
— Да даже не перед ними. Знаешь, когда саму себя лепишь с нуля, заново, потом приятно на результат смотреть. И никто не упрекнёт, что на чужом горбу вылезла. Грехи отца — при отце останутся, а твоя жизнь дальше идёт, сама по себе. Она усмехнулась чему-то своему и мечтательно посмотрела в окно. — Я вот сижу на этом стуле, ходить трудно, но сижу. И как в театре. Люди приходят, сцены разыгрывают, действия. Интересно, чёрт возьми. И угодить им интересно, понять, чего на самом деле хотят. Игра такая — влезть в мозг, считать, определить по глазам, что человеку нужно, а не то, что он говорит. Мы же часто себе врем, утаиваем, скрываем. А надо угадать и продать. Евгения вздохнула, помолчала и добавила, глядя куда-то сквозь Лену: — Я, когда с мужем жила, всё пыталась ему угодить. Не себе — ему. Придём в ресторан, он спросит, чего я хочу, а я на него смотрю, по лицу, по глазам вижу, какой мой ответ он ждёт. Очень боялась ему не угодить, вот и угадывала всё время. Той самой горжеткой была, которую теперь на каждом шагу вижу. Льнула, согреть пыталась, отогреть. Мне нравилась его неприступность, такая холодность. А он, муж, мной брезговал... И ушёл. Она замолчала, грустно вздохнув. — Осталась на бобах, без работы, потому что мужу было всё равно, есть она у меня или нет, а мне было удобно дома сидеть, щи-котлеты подавать. Доподавалась... Но искусство угадывать осталось, отточено теперь так, что волос на лету разрубает. Так-то! И ты найди себя, коль уж тут застряла. Кстати, та дама, что к тебе приклеилась, у неё все ногти искусанные, она их в перчатках прячет. Значит, не всё так в жизни хорошо, как на фасаде кажется. Она вдруг оживилась и махнула рукой в сторону двери: — Ох, Ленка! А ну-ка, примерь вон ту шубейку, что на манекене висит! Дорого-богато, пальчики оближешь. А?! Евгения радостно хлопнула себя по коленке, когда Лена как будто нехотя сняла с вешалки короткую норковую шубку песочного цвета, накинула её себе на плечи и встала перед зеркалом. Олег, заметив эту сцену, упёрся взглядом в отражение Лены, но Евгения одним коротким кивком отвадила его от девчонки. Не время им амуры крутить — сначала на ноги встать надо, обрести почву под ногами. Магазин «Горжетка» был если не детищем Евгении Сергеевны, то в любом случае любимым и тщательно выпестованным воспитанником. Оформление витрин, внутренние порядки, неписаные традиции, даже особый аромат в зале — всё было ею переделано и привито за долгие годы. «Горжетку» знали по всей Москве, сюда специально приезжали полюбоваться — на себя в зеркалах и на дорогие меха. «Горжетка» была если не эталоном, то уж точно образцово-показательным местом, куда, как говорится, не стыдно привести даму. И Лена скоро это поймёт, обязательно поймёт. И станет гордиться. К середине декабря Евгения Сергеевна совсем распухла, врачи в поликлинике в один голос настаивали на срочной госпитализации, но она упрямо отказывалась. — Ну лягу я, а как там мои девочки? — пожимала она плечами с показным безразличием. — Нет, я чуть позже. Потом, когда всё устаканится. — Вы себя угробите, Евгения Сергеевна, это безответственно! — крутила пальцем у виска терапевт Маргарита Владимировна. — И ради чего?! — Ну, вы меня жизни-то не учите, милая, — усмехнулась Евгения. — А лучше идите-ка, Маргарита Владимировна, и купите себе те лайковые перчатки, что в витрине лежат. Думаете, я не видела, как вы на них смотрели? Когда-когда? Тогда и купите. Идите, я предупрежу кассира, чтобы вам скидку сделали, как постоянному покупателю.