— А как же ваши другие дети? Два сына. Они вас знать не желают, потому что вы и с ними ...
— А как же ваши другие дети? Два сына. Они вас знать не желают, потому что вы и с ними умудрились отношения испортить. Я не могу просто взять и рассказать своей жене о вас. Не могу. Она и так на взводе. Из-за работы, из-за того, что у нас никак не получается с ребёнком, из-за смерти матери. Да, прошло уже много лет, но Ирине до сих пор иногда снится мама — больничная палата, беспомощность, и она просыпается с криком. Не хватало ещё, чтобы она из-за вас переживала. Идите к чёрту, Владимир Никифорович. — Что тут объяснять? Какое может быть оправдание у мужчины, бросившего свою семью? Знаете, я сначала даже пожалел вас. Одинокий старик, больной, живёт на даче. Но как узнал правду — не осталось ничего, кроме презрения. — Михаил, я был трусом, — голос старика задрожал. — Да, я встретил Нину. Тогда мне казалось, что это любовь всей моей жизни. Голову потерял. Обо всём на свете забыл. Но когда она меня бросила, возвращаться мешал стыд. Я не мог посмотреть в глаза Люде и дочери. А время шло. Потом я встретил другую женщину и просто... не знаю, мне нет оправдания. Теперь у меня ничего не осталось, кроме этого пустого дома и пожирающего меня рака. Я знаю, что не заслужил прощения. Но моя дочь имеет право знать, что я жив, что я осознал свою вину. Ирина обхватила лицо ладонями, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В голове замелькали обрывки воспоминаний. Вечно заплаканные глаза матери. Собственные слёзы на детских утренниках, где у всех ребят были папы — только не у неё. Как Людмила бралась за три работы, чтобы прокормить себя и дочь в трудные времена. Как маленькая девочка штопала прохудившиеся колготки. Как среди ночи в дверь колотил пьяный сосед. Тогда ей хотелось одного: чтобы пришёл большой и сильный папа и защитил их от страшной действительности. Он не приходил, сколько бы Ирина ни просила вселенную. А теперь выясняется, что он всё это время где-то жил, сам по себе, любил другую семью. Ненависть — тяжёлая, вязкая — поднималась из глубины души. Женщина судорожно хватала ртом воздух, чувствуя, как тело сковывает страх перед этим стариком, лица которого она даже не видела. Он взялся откуда-то и теперь собирался спустя почти тридцать лет сломать её спокойную, выстраданную жизнь. «Я ничего ей не расскажу, — ворвался в её мысли спокойный, почти ледяной голос мужа. — И вы будете молчать. У вас нет права врываться в её мир и требовать внимания только потому, что вам страшно умирать в одиночестве. Тогда вы о дочери не думали, даже не вспоминали. А ей было куда хуже, чем вам. Так что заботиться о вас она точно не станет. И не пытайтесь найти оправдание своему эгоизму и склонить меня на свою сторону. Я люблю свою жену, а вы свою дочь — нет. И то, что вы до сих пор храните её фотографию, ничего не меняет». — Я на коленях готов приползти. — Не надо этой драмы, — оборвал старика Михаил. — Она без вашего участия стала прекрасным человеком. У неё уже есть семья, которая её любит и ценит. А вы только причините ей боль. Так что забудьте дорогу к нашему дому. Я договорился с сиделкой, чтобы за вами присмотрели до самого конца, и с врачами пообщаюсь. Это всё, что я могу сделать. Совсем один вы не останетесь. Считайте это проявлением милости со стороны вашей брошенной дочери. Сиделка скоро приедет. Я её дождусь здесь. Но наш разговор окончен, и строго-настрого велю этой женщине за вами присматривать и не подпускать к нашему дому. Ирина отшатнулась от забора и на ватных ногах побрела по дороге. Шаг ускорялся сам собой, будто она пыталась убежать от правды, которую только что узнала. Она уже бежала, когда вдруг наткнулась на ещё один зелёный забор, из-за которого выглядывали макушки голубых елей.