Мама стареет, а старые обиды просыпаются
Мама стареет, а старые обиды просыпаются Поликлиника, коридор, очередь на двадцать человек. Дочь везла мать сюда через весь город. Мать говорит: «Ну что ты стоишь как неродная, сядь». Потом: «Я же говорила, надо было раньше выехать». Потом, соседке по очереди, громко: «Вот, дочка привезла, хоть раз в год вспомнила про мать». И дочь чувствует, как внутри поднимается злость. Плотная, горячая, знакомая с детства. Ей сорок девять. Матери семьдесят восемь. Через три часа они выйдут отсюда, дочь отвезёт мать домой, занесёт продукты, поменяет лампочку в коридоре и поедет к себе. А вечером будет лежать и стыдиться. Стыдиться того, что злилась. Что в какой-то момент подумала «сколько это ещё продлится». Что не сказала ничего, когда мать произнесла ту фразу про «раз в год вспомнила». И главное — того, что ей до сих пор, в сорок девять, важно, чтобы мать сказала: спасибо, ты хорошая дочь. Мать не скажет. Она и в тридцать не говорила, и в пятнадцать. Вот что здесь происходит на самом деле, и об этом почти не говорят вслух. Женщина ухаживает за стареющей матерью и одновременно, сама того не осознавая, продолжает надеяться. Что теперь-то, в этой близости, в этой беспомощности, наконец случится тот разговор, которого не было сорок лет. В одиннадцать — выпуск на пятнадцать минут. О двойном переходе: её старость и Ваша перестройка идут одновременно. Вопрос до одиннадцати. Что из заботы о родителях Вы делаете только потому, что «больше некому»? Наталия Ширинская-Шихматова, психолог