— Абсолютно уверена, — твёрдо кивнула женщина, поправляя воротник блузки. — Это всё дет...
— Абсолютно уверена, — твёрдо кивнула женщина, поправляя воротник блузки. — Это всё дети моего сына. Все трое: Костя, Полина и старший Сева. Пусть у каждого из них будет свой угол, который никто не сможет отобрать или использовать как средство шантажа. Я и перед Севой виновата — столько лет молчала, глядя, как сын его забывает. — Но ваш сын, он ведь вкладывал туда средства… — Мой сын запутался, и если я его сейчас не остановлю, он потеряет вообще всё человеческое, что в нём осталось. Её голос дрогнул, но взгляд остался непреклонным. — Готовьте бумаги, я оплачу все расходы, а Ирине и Наталье позвоню прямо сейчас. Пусть приезжают выступать с законными представителями детей, как того и требует закон. Сделка была зарегистрирована быстро. Как только обе матери расписались в договорах за своих детей, дом перестал быть убежищем для капиталов Антона. Ведь теперь имущество ушло из-под его контроля. Скрывать доходы стало бессмысленно. Судебные приставы, получив новые данные, моментально наложили взыскание. И теперь долг по алиментам Севы начал автоматически удерживаться из официальной зарплаты Антона. О том, что он больше не хозяин своего гнезда, Антон узнал, когда приехал к нотариусу за какой-то справкой и Виктор Борисович сообщил ему о состоявшейся сделке. В тот же вечер он ворвался в квартиру матери, словно ураган. — Ты что натворила? — закричал Антон с порога, даже не сняв обувь. Лицо его пошло красными пятнами. — Ты вообще в своём уме? Ты отдала мой дом. Мой? — Сними ботинки, ты несёшь грязь на ковёр, — спокойно ответила Галина Ильинична, выходя из кухни с полотенцем в руках. — Да при чём тут ботинки? — Антон пнул табуретку, и та с грохотом отлетела к стене. — Ты отписала дом этой бывшей, этому щенку, которого я десять лет не видел, и Ирине, которая меня предала. Ты предала родного сына. Понимаешь ты это или нет? Как ты могла вонзить мне нож в спину? Галина Ильинична не дрогнула. Она подошла ближе, глядя сыну прямо в налитые кровью глаза. — Я тебя не предавала, — её голос звучал тихо. Но в этой тишине было столько силы, что он на секунду осёкся. — Я впервые в жизни тебя остановила. — Остановила, отняв всё, что я строил! — Ты строил не дом, ты строил тюрьму для Ирины, для детей. Хотел привязать её деньгами, отобрать её жильё, заставить выпрашивать копейки. Ты бросил своего первого ребёнка и собирался обмануть вторую жену, чтобы закрыть свои долги. — Я всё делал для семьи! — взревел он, хватаясь за голову. — Нет, ты делал это для своей власти, как и твой отец. Услышав упоминание о нём, Антон замер. — Жаль, что твоего отца никто вовремя не остановил, — с горечью добавила мать. — Может, тогда у меня была бы нормальная жизнь, а у тебя нормальное детство. А теперь уходи. Тебе нужно остыть, подумать. И запомни: дом теперь принадлежит твоим детям, всем троим. Если ты их любишь, дострой его для них. Если любишь только себя, можешь больше туда не приезжать. Антон стоял, тяжело дыша, точно загнанный зверь. Он открыл рот, чтобы сказать что-то злое, обидное, но, натолкнувшись на непреклонный, полный боли взгляд матери, резко развернулся. Дверь захлопнулась с такой силой, что с потолка в прихожей посыпалась побелка. Ирина с детьми тем временем жила у Жанны и спала на кухонном уголке, подложив под голову свёрнутую куртку. Она позвонила квартирантам, молодой паре, готовой выплатить неустойку за досрочный съезд. Но ребята, узнав, что Ирина уходит от мужа с двумя малышами, от неустойки отказались, а за угод вообще сказали оставлять себе на фрукты детям. И вот через два дня квартира опустела. Только на подоконнике осталась герань с запиской: «Поливать раз в неделю. Она любит солнце».