Весной 2005 года из Юньнани в Пекин вышел караван. Не для кино и не для туристов — наст...
Весной 2005 года из Юньнани в Пекин вышел караван. Не для кино и не для туристов — настоящий: больше сорока погонщиков, почти сто двадцать мулов и лошадей, около четырёх тонн пуэра во вьюках. Пять месяцев, пять тысяч километров по горам, трассам и обочинам. 14 октября караван вошёл в пекинский парк Бадачу, и об этом писала вся страна. Так чайная провинция напомнила столице, что когда-то пуэр везли ко двору именно так — на спинах животных, через полстраны. Шум получился такой, что его хватило на годы. Блин из того каравана позже пустили с молотка: торг начали с двадцати тысяч юаней, а закончили на миллионе шестистах тысячах. Именно после этого похода пуэр в Китае перестал быть чаем для своих и стал новостью. Этот блин из того самого 2005-го, и он носит эту историю прямо на себе. По кругу обёртки написано: «Караван с данью везёт чай в столицу» и «свидетельский блин». Ниже — что выпущен под надзором оргкомитета «Культура пуэра едет в Пекин», тиражом 6800 килограммов. Сделан на фабрике Шуансюн в уезде Юндэ — это Линьцан, край высоких гор на западе Юньнани, откуда, говорит обёртка, и взят крупнолистный лист. Дальше начинается то, что я люблю больше всего, — мелкий шрифт. Адрес фабрики на обёртке: уезд Юндэ, уездная зерновая контора. Представьте: чай, который вспоминает императорский караван, выходил из здания, где считали мешки риса. Так выглядел юньнаньский пуэр середины двухтысячных — небольшие фабрики, арендованные склады, конторы с советскими вывесками и огромная жажда стать знаменитыми. Вместо привычного сегодня номера стоит санитарное разрешение уезда 2004 года. А стандартом указан юньнаньский ДБ53 от 2003-го — самый первый документ, где провинция вообще попыталась записать, что такое пуэр и чем шу отличается от шэна. Через три года его переписали. Обёртка застала мир, который ещё только придумывал правила. Имя у блина — «Фо Юань». «Фо» — Будда, а «юань» — непереводимое китайское слово про связь, которая случилась не просто так: встреча, которой было суждено произойти. В центре — две ладони, бережно держащие бутон лотоса. Сухой лист тёмный, почти чёрный, с медно-рыжими прожилками, и пахнет так, как пахнет в старом деревянном доме после дождя: сухое дерево, тёмный мёд, финики, чуть-чуть лекарственных трав из бабушкиной аптечки. После первого пролива поднимается тёплый густой пар, в котором есть и чернослив, и что-то от свежеиспечённой ржаной корки. Настой тёмно-гранатовый, почти непрозрачный в чашке и рубиновый на просвет, густой, как хороший горячий шоколад. Во рту он ложится мягко и плотно, обволакивает, не оставляя ни одного острого угла. Двадцать лет стёрли всё резкое, что бывает у молодого шу: осталась спокойная, глубокая сладость, финиковая и древесная, и долгое тёплое послевкусие, которое держится, даже когда чашка уже пуста. Держит очень долго. Первые проливы — самые плотные и тёмные, к середине он становится шелковистым, на излёте — светлым, сладким и чистым, как отвар сушёных фиников. Под конец его можно спокойно доварить в чайнике. 9000 ₽ за блин 357 г. Чай, который двадцать лет назад провожал караван в столицу, — а теперь сам доехал до вас.