Забор у нас низкий, сетка-рабица. Перелезть — дело трех секунд. Пес поднял голову. Он н...
Забор у нас низкий, сетка-рабица. Перелезть — дело трех секунд. Пес поднял голову. Он не зарычал. Он смотрел на меня так, будто я был призраком. Я подошел медленно, бормоча какую-то чушь про «хорошего мальчика», и бросил еду чуть поодаль. Он ел жадно, клацая зубами о металл миски, косясь на меня одним глазом. Одеяло пришлось буквально утрамбовывать вокруг него. Он дрожал так сильно, что зубы стучали. Я набросил край ткани на его спину, стараясь не касаться шеи, чтобы не давить на ошейник. — Ну всё, брат, — сказал я ему, хотя сам готов был разреветься от бессилия. — До весны мы с тобой теперь напарники. Ты сторожишь их барахло, а я сторожу тебя. Я вернулся домой, сел у окна. Дождь усилился. Там, за забором, под моим старым одеялом лежало живое существо, которое искренне не понимало, за что его сегодня убивают холодом хозяева, которым оно всю жизнь смотрело в рот. Утром я позвонил председателю. Михалыч приехал быстро, посмотрел на закрытые ворота, послушал мой сбивчивый рассказ и тяжело вздохнул: — Звони участковому, — отрезал он. — По закону это жестокое обращение. Оставление животного в опасном для жизни состоянии. Пусть протокол пишет. Этим летом одного такого деятеля уже прав родительских за кота лишили, может, хоть собачникам мозги вправят. А кормить — корми, конечно. Не дай бог замерзнет, грех на тебе будет. Участковый приехал к обеду. Молодой парень с красным носом — тоже простудился на нашем промозглом ветру. Посмотрел фотографии, которые я успел сделать вечером на телефон, опросил меня, записал данные Петровых. — Найдем, — пообещал он, пряча бланк в планшет. — Куда они денутся. Город маленький. Только знаете... — он кивнул в сторону пса. — Вы бы будку ему хоть из досок сколотили. Участок-то их, но морозы ударят — никакой закон эту шкуру не согреет. Петровы объявились через неделю. Приехали на двух джипах, веселые, румяные, с лыжами на крыше. Видимо, открывали сезон где-то в горах. Первым делом они заметили вскрытую сетку моего забора. Затем увидели свежесбитую конуру рядом со своим сараем. А потом увидели своего Барона — чистого, накормленного, который, впрочем, встретил их не радостным визгом, а настороженным рычанием из глубины новой будки. Скандал был знатный. Мне кричали про частную собственность, про воровство сетки и про то, что «это рабочая собака, ей положено жить на улице, шерсть густая». Я молча пил чай у себя на кухне и смотрел в окно. Участковый уехал, выписав им предупреждение. Председатель пригрозил общим собранием СНТ. Соседи еще долго бегали по участку, собирая свои забытые вещи. Барон вылез из будки только тогда, когда моторы их машин затихли вдали. Он подошел к самой сетке, разделяющей наши миры, лег на сухую землю, положил тяжелую голову на лапы и закрыл глаза. Осень продолжалась. Впереди была долгая зима. Но теперь я знал точно: ни один лязг цепи больше не даст мне уснуть спокойно. Потому что бросить мусор на участке — это штраф. Разрушить сарай — это предписание снести постройку. А бросить друга на цепи перед лицом северной зимы — это, кажется, вообще ничего. Кроме того, что ты окончательно перестал быть человеком.