Позапрошлым летом, счастливо командированные во Францию, мы жили в тогда ещё олимпийско...
Позапрошлым летом, счастливо командированные во Францию, мы жили в тогда ещё олимпийском Париже и как-то вечером оказались на концерте в греческой церкви. Пришли эмоционально воспарить и культурно приобщиться. На первом же Моцарте, когда скрипач выводил трогательное вибрато, наша соседка медленно вынула из хрустящего пакета абрикос и вдумчиво его съела. «Вот зараза», — не по-христиански подумали все, включая скрипача, но сделали вид, что ничего не случилось. На следующем номере с тем же вдохновенным хрустом соседка достала из пакета печенье. «Хррр — хрум-хрум-хрум — хррр», — услышали все. Для церковной акустики, как выяснилось, нет разницы между Моцартом и крекерами. Публика тревожно заерзала на лавочках. Скрипач развернулся к прожорливой женщине и выразительно сыграл сфорцандо. «Хрум», — ответила не сломленная женщина. Но потом три произведения подряд не ела, и о ней все забыли. Беда пришла на «Временах года». Как раз когда собравшиеся переживали сложную гамму чувств, прожорливая женщина нашла в своем пакете яблоко. «Хряп», — известила она собравшихся. «Кхе-кхе», — интеллигентно ответил зал. Скрипач трагически закатил глаза. «Хряп-хряп», — не унималась прожорливая женщина. Пока Вивальди переворачивался в гробу, музыканты отчаивались, а публика беспомощно вздыхала и возмущено переглядывалась — толерантность и хорошее воспитание не позволяли им убивать, — из дальних рядов, бурча себе что-то под нос, тихо, но решительно вышла в проход маленькая, в чёрном, очень пожилая гречанка, подошла к прожорливой женщине, молча вынула яблоко у нее изо рта, погрозила пальцем и с достоинством удалилась. На финальных поклонах музыканты попросили для нее отдельных аплодисментов.