личности офицера, документы, довоенные наградные листы, фотографии со служебным автомоб... — 21 июля 2026 г. в 21:19:19.411
личности офицера, документы, довоенные наградные листы, фотографии со служебным автомобилем, пенсионный. Сын ругаться будет, да и пусть! Его самого уже тут не будет. Переживут как-нибудь — не велика потеря. После позавтракал, вдумчиво и с охоткой разминая нехитрую еду по нёбу, похозяйничал маленько, дал сыну ценные указания и порывисто обнял, чего раньше никогда не случалось. — Ты чего, бать? — Спросил тот, смаргивая так некстати набежавшую крупную слезу. — Никак прощаешься? — Все под Богом ходим. Кто скажет, где через миг окажимся? Сын покивал. — Вот поэтому прям сейчас по-человечьи жить начинать надоть. — Сказал и пошёл было в дом, но вдруг остановился. — Отпусти Светку. Вишь как корёжит её. Не по Сеньке шапка. Сын ощетинился фигурой. — Сам мучаешься и ей житья не даешь. Пущщай в город едет, как хотела. Если любит — вернется. — А если нет? — А коли нет, то зачем такая жизнь? — сказал и скрылся в доме. Там набрал в холщовую сумку простой еды, запряг в телегу старую кобылу и, ничего никому не пояснив, выехал со двора, правя лошадь в поле. С поля дорога шла через глубокий лог, в Фефелов лес, а оттуда — через речку Барыньку и в заливные луга, после них — в соседнее село, где жил брат. С братом почти всю жизнь не виделись и не знались, хоть и жили друг от друга в трехчасовой езде. Ударила революция по их добрым отношениям, как топор-колун по полену, расщепив его на две половинки и по разным сторонам раскидав. Так и жили они — рядом, да порознь. Утихли давно все политические пожарища, а семейный разлад все нет-нет, да изойдет чадом, как дым торфяного пожара из-под земли: глазами огня не видать, а наступишь — погибнешь. Вот и ехал Николай Иванович в сторону братова дома, размышляя о том, как и что ему скажет, чем свою наведку пояснит, ведь вон сколько годов не виделись, даже на похоронах, а тут — вот он, здрасьте! И понимай, как хошь. Но не успел Николай Иванович как следует всё обдумать, мысли лохматые расчесать, как возьми — да и встретить Петра Ивановича, брата своего, за деревенской околицей. Тот стоял на дороге — ссохшийся и осунувшийся — в старой фуфайке и засаленной кепке, и тревожно вглядывался в обласканную весенним солнцем даль. Столько лет минуло, а поди ж ты — сразу и узнал. — Ну, здорово, Николка, — поприветствовал его брат, когда Николай Иванович трыкнул своей кобыле и натянул вожжи. — И тебе не хворать, Петруха. Помолчали с полминуты, вглядывяаь друг другу в выпитые временем глаза. — Никак ждешь кого? — Дождался уже. — Ясно... А я вот. Да. Приехал. — Ну слезай, обнимемся хуч… Николай Иванович аккуратно сложил поводья, осторожно, словно с раскачивающейся лодки, слез с телеги, приблизился к брату, не поднимая от стылой, развороченной в грязь земли глаза, остановился. Петр Иванович улыбнулся доброй, отеческой улыбкой и раскинул в стороны длинные худые руки в широких затёртых рукавах, приглашая брата войти в свои соскучившиеся объятия. Николай Иванович рухнул на колени и, вцепившись в пузырящиеся на его коленях штаны, зарыдал. Пётр Иванович стоял неподвижно и молча, как ветхозаветный отец перед своим блудным сыном, обнимал брата и гладил оголившуюся голову шершавой ладонью. — На похороны ведь даже не пришёл, — горько, как дитя малое, упрекнул Николай брата, когда они оба, успокоившись уже и наобнимавшись, сидели на телеге, свесив ноги в тяжелых, набитых весенней грязью сапогах. — Так ведь сам же запретил! — Запретил... А кто тебе мешал не послушать? — Сын твой. Он волю твою покрепче женовьего зада стережёт. Николай Иванович горько усмехнулся. То что невестка была слаба на передок и то что сын ничего не мог поделать с этим — знали, видно, все. — Не спросишь, как я тут оказался? — Тут, у меня, или тут — на белом свете. — Да хоть то, хоть это. — Нет, не спрошу. Вернулся — и хорошо. Была, значит, причина. — Была… — Я рад. — Рад, что прав оказался? — Дурак! Рад, что повидаться пришел. Чувствовал я, но боялся опять ошибиться. Как тогда. Ты уж это… Прости меня.