Непрожитая вечность | Часть 3 — 21 июля 2026 г. в 21:19:19.167
Непрожитая вечность | Часть 3 Николай (Апрель, 1978) Когда все тревоги дня поутихли, когда были вынуты на свет божий, перебраны, перемыты и разжеваны все годные объяснения случившемуся, Николай Иванович затопил баню, натаскал воды и хорошенько пробил свои старые кости изжованным берёзовым веником, с удовольствием и радостью отмечая, как размякшие в горячей воде тонкие голые ветки хлёстко прожигают живую плоть. Живую. Заново живую плоть. Ощущение, будто по весне вернулся в закрытый на зиму дом и вымел из него тлен и запустение, успевшие хорошо там похозяйничать за холодное время года. Старик придвинулся поближе к печке и начал слушать колотившееся за впалой грудиной сердце. Тук-тук. Тук-тук. Кто там? Это я — твоя жизнь. Перед прикрытыми глазами неожиданно встала прогретая утренним солнцем пашня под густым молочным паром, вытопленным настырными лучами. Живой. Чудно-то как! Раньше, ещё до смерти, смотрел на себя в наклоненное подвесное зеркало, на свою покосившуюся, как старый штакетник, фигуру, и давился отчаянием: кто это старик? Почему его — молодого, статного и бодрого Кольку — поместили в этот оббитый, проржавевший бидон без крышки? И когда он так успел, а? И вот теперь, сидя в бане, щупал свои иссохшие ноги, выпирающие как шляпки перезревших грибов колени, дряблый, худой живот и чахлую грудь в седой словно мукой присыпанной поросли и наслаждался забытыми ощущениями матёрой телесности. И вдруг звонкая, как пастушеский кнут, мысль ударила его поперёк хребтины и согнала с улитой горячей влагой лавки. «Живо-о-ой, — закричал Николай Иванович, вздернув к щербатому, потемневшему от времени потолку бани руки, — жи-во-о-ой!» Старый, хромой, перекосившийся весь вдоль и поперек, но живой! Как, почему и под каким коварным хмелем так неосмотрительно, так безжалостно растерял он ощущение жизни? Отпущено ему было всего ничего. Конечность столь маленького срока не пугала, наоборот — придавала сил и упорядочивала разбегающиеся секунды и мысли, счесывала их в конских хвост и связывала в тугую, ровную косицу, что заканчивалась где-то вон там — на закате третьего дня. А до то часа нужно успеть сделать всего ничего: перетряхнуть, как старую перину, всю свою жизнь и выбить из неё пыль ошибок и губительных заблуждений. Начнет завтра, с петухами. А сегодня спать. Спать! Утомительно очень на старости лет заново рождаться. Проснулся Николай Иванович даже раньше петухов. Скинул костлявые ноги с кровати, с удовольствием ощутив холод остывшего за ночь дома, оделся, затеплил старую, пыльную лампадку (за маслом накануне сноху к соседям послал) и встал на колени. Молитв он знал от силы штуки две (в детстве мамка научила), да и в тех местами, как в побитой молью шубе, зияли дыры. Прочитал, как мог, перекрестился и заплакал: знать бы, знать бы, как оно выйдет, всю жизнь по другому бы прожил. Все бы переиначил. Войну бы, пожалуй, только оставил. Там он был больше, чем человек, там он к Богу был ближе, чем ангелы, а в остальном — пакость одна какая-то, да непотребство — теперь и вспомнить стыдно. Ничем не отличился, ничего путного толком и не сделал. Раньше как думал: не убивал, не резал, идее служил, а всё остальное — не его рук дело. Но вон тот голубоглазый с прямым пробором и жидкой пшеничной бородкой, тот, что к жизни его вернул, как ему сказал: из рук в руки на смерть передавал, звеном в погибельной цепи был. И ведь правда — не поспоришь. Помолившись неумело и рвано, встал с колен, залез под кровать, достал обшарпанный фанерный чемодан с фотографиями и старыми документами, вытащил из него всё бумажное добро. Начал разбирать. По привычке нацепил на нос очки, но вдруг понял, что они больше не нужны — он и так все видит. Улыбнулся чему-то и приступил к делу: перебрал все бумаги, разделив их на две кучки. Одну — памятную и безобидную — сложил обратно в чемодан, а из другой на огороде в старой ржавой бочке развёл костерок. Сжёг всё, что так или иначе касалось его службы в ведомстве: билеты, удостоверение