Евдокия. Февраль, 1922 — 20 июля 2026 г. в 08:48:34.243
Евдокия. Февраль, 1922 Цепкие узловатые пальцы старшего уполномоченного Сидоренко ощупали у Евдокии шею, сдвинулись на грудь, особо тщательно, не таясь, промяли её, опустились к животу и почти уже подались ниже, как вдруг — остановились. Державшийся в стороне ото всех молодой коренастый красноармеец показательно прокашлялся. Звук рванулся вверх, ударился об свод церковного купола и по храмовым стенам осыпался вниз. — А тут у нас что? — пустые глаза за безжизненными стеклами круглых очков вспыхнули неожиданной живостью. Сидоренко стащил с монахини апостольник, двумя руками схватил за ворот подрясника и рванул ткань. От сильного толчка Евдокия дернулась вперёд и уткнулась уполномоченному в грудь, словно родному брату поплакаться. Сидоренко брезгливо оттолкнул её, встряхнул за грудки и одним рывком растащил одеяния в стороны. Евдокия ахнула и схватилась за вылезшую сорочку, стянув её узлом на груди. Неожиданный удар по лицу заставил её вскинуть руки и отшатнуться. Она чуть было не упала, но Сидоренко успел схватить её за рассыпавшиеся волосы и притянуть к себе. Свободной рукой он дернул за ворот сорочки, ткань расползлась и обнажила груди, а между ними — цепь с большим наперсным золотым крестом в самоцветах. — Говоришь: всё отдали? — ещё раз за волосы. — А это что, падла? — процедил Сидоренко, тыча ей крестом в лицо. — Что это, спрашиваю, а? Евдокия держалась за медвежью ладонь, сжимающую полотнище её волос. — Батюшка, миленький, Господь с тобой! — попыталась урезонить уполномоченного сухая, походившая на сморчок, старая монахиня в сбитом набок клобуке. — Молчать, погонь! Та схватилась за рот обеими руками, зажмурила облысевшие веки, из глаз выкатились слёзы. — В то время, как советский гражданин помирает от голода, вы, суки, имущество прячете! Сидоренко стянул с Евдокии крест и с силой толкнул ее. Она упала навзничь, ударившись головой о каменный пол. Сидоренко осмотрел с двух сторон крест (богатый! пожалуй, дороже всего остального будет) и бросил его в большую корзину, где уже была свалена вся другая, представляющая хоть какую-то ценность, церковная утварь. Женщина копошилась на полу, пытаясь скрыть наготу под густыми черными волосами и обрывками облачения. Сидоренко ощупал взглядом её сбитый молодой торс, полные белые плечи, крутые бедра и оголившиеся из-под задранного подрясника ноги в сползших шерстяных чулках. Сглотнул. — Может, ты ещё что спрятала? А ну-кась, — наклонился над ней и намотал на руку волосы, — пойдем-ка поищем, — вздернул её над полом и потащил в разгромленную ризницу. Евдокия забилась, как птица в силках, суча ногами по полу. — Товарищ уполномоченный, — от безучастных красноармейцев отделился тот самый, молодой и коренастый, что кашлем пытался остановить назревающий произвол, — не надо… — А ну молчать! — Вынужден буду сообщить, товарищ уполномоченный! Сидоренко остановился, не выпуская из рук волос Евдокии, поправил сползшие на нос очки, уткнулся немигающим взглядом куда-то мимо солдата, только желваки ходят под заросшей щетиной кожей. Наконец выпустил волосы, отряхнул, как от пыли, руки, перешагнул через лежащую ниц женщину и медленной, тяжелой поступью подошел к солдату. — Повтори, — тихо так, тяжело дыша. — Свидетели, товарищ уполномоченный, — парень кивнул на перепуганных, будто малые дети, монахинь и остальных солдат. — Нет. Другое повтори. — Сообщить буду вынужден, — тихо, но чётко ответил красноармеец. — Сообщить, значит? — Превышение полномочий. — Вот как. — Сидоренко сжимал и разжимал в кулаки короткие пальцы. — Сообщить, значится… Сообщить — это хорошее дело… Хорошее… — подумал, нехотя трезвея от ярости. — Фамилия твоя? — Игнатьев, товарищ уполномоченный. — Значит так, Игнатьев. Пока мы тут барахло описываем, — он указал пальцем на корзины, — ты берёшь эту падлу, — кивок на Евдокию, — сажаешь на подводу и везёшь в отдел; за укрывательство. Везёшь прям как есть — телешом. И смотри, узнаю, что хоть клочок сена ей под жопу положил — сгною!