Жена его, которую он несколько лет назад похоронил, тоже, по воспоминаниям односельчан,... — 25 сентября 2026 г. в 10:42:58.573
Жена его, которую он несколько лет назад похоронил, тоже, по воспоминаниям односельчан, была мастерица долгих и печальных напевов. Знала немыслимое количество старинных песен и частушек, причём последние могла тараторить часами. — Никто против Валентины выстоять не мог, — смеялись люди, вспоминая импровизированные деревенские баттлы прошлых лет. — Бывало, уж у всех глотки пересохли, голоса охрипли, никто ничего вспомнить уже не может, а иные уж под столом валяются, а Валя рюмку махнёт — и снова силами, да без повторов. Пение Николай Петрович Соколов считал чертой, присущей любому нормальному русскому человеку, а вовсе не каким-то божьим даром или талантом. — Глупости, консерватории там разные, школы, — ворчал он. — Хочется петь — душа просит, и люди есть, голос — пой без всяких консерваторий. Дети Николая были под стать отцу, но со своими голосами. Старшие братья басили, дочь Ангелина пела мягким, но сильным грудным голосом, а вот младший Сергей — большим сюрпризом. Глядя на его внешность, пусть не Ильи Муромца, но Добрыни Никитича точно, можно было ожидать, что у него низкий густой бас. Но Сергей хитро улыбался, прикрывал глаза — и вдруг помещение наполнял звучный, довольно высокий, запросто перекрывающий три октавы тенор, при звуках которого, как шутливо поговаривали слушатели, женщины теряли голову, а мужчины — своих жён. Марина тоже обладала не сильным, но уверенным сопрано, которое изумительно сопровождало и оттеняло высокий голос мужа. К отчаянию учительницы музыки местной школы никто из детей Соколовых так и не поехал в город, чтобы учиться пению и развивать свой талант. В те годы, когда росли старшие дети Николая, отправить кого-то учиться в город было непросто — и по деньгам, и по обстоятельствам. Музыка оставалась домашним делом, семейным, своим. Николай Петрович не видел в этом трагедии: пели все, пели хорошо, а дипломы и звания считал делом наживным. — Николай Петрович, да вы же просто деспот, варвар какой-то, губитель талантов! — выговаривала она, чуть не плача, тогда ещё относительно молодому Николаю, когда очередной его отпрыск вместо консерватории поступал в сельскохозяйственный техникум или политехнический институт. — Ведь ваши дети — они настоящие самородки! Ведь из них артисты могли бы получиться, певцы! А если бы кто-то из них прославился на всю страну, на весь мир? Им же учиться надо! — Ты, Людмила Ивановна, конечно, можешь меня ругать как угодно, хоть на чём свет стоит, — смеялся Николай. — Только я никого из них сроду ни к чему не принуждал. Веришь — нет, значит нет. Среди них настоящих артистов нет. А вот зоотехники в наличии. — А ну вас! — в отчаянии отмахивалась она и опять молила мужчину. — Но вот Серёжу-то вашего хотя бы давайте отправим учиться! Ведь у него невероятный голос, у вашего Сергея! У него почти лемешевский тембр, настоящий драматический тенор, если не сломается, конечно. И это у мальчишки! — Поживём — увидим. Какой из Серёжки Лемешев, — философски ухмылялся Николай Соколов. Голос у Сергея не исчез и не сломался, но традиции петь исключительно для души в кругу родных и близких Сергей Соколов нарушать тоже не стал. Посиделки Соколовых, на которых они обязательно исполняли народные песни, романсы и даже несложные арии из классических произведений, пользовались у односельчан не меньшей популярностью, чем, допустим, телевизионное открытие олимпиад или игры чемпионатов мира по хоккею.