Приказ возымел эффект разорвавшейся бомбы. Уже на следующее утро Галина Тимофеевна, бле...
Приказ возымел эффект разорвавшейся бомбы. Уже на следующее утро Галина Тимофеевна, бледная и непривычно суетливая, лично примчалась к Анне, рассыпаясь в извинениях и настойчиво прося её немедленно вернуться на рабочее место. Станислав, как позже со смехом рассказывала Валентина Фёдоровна, ходил по этажу мрачнее тучи, на всех исподлобья поглядывал, но перечить прямому распоряжению, пришедшему свыше, не посмел — слишком свежа была память о недавней проверке, инициированной нотариусом, о которой уже прошёл слух среди руководства. Анна вернулась на свой пост с двойственным чувством: с одной стороны, её грызла тревога оттого, что тайна начала потихоньку раскрываться быстрее, чем она планировала, а с другой — в ней росла уверенность, что у неё хватит сил и упорства довести это опасное дело до самого конца. Вскоре в её жизни появился человек, чьё присутствие внесло в её напряжённые, полные тревог будни редкое ощущение спокойствия и уюта. Илья Громов, новый инженер по эксплуатации здания, стал единственным сотрудником, кто открыто вступился за неё в тот злополучный день увольнения. Его должность давала ему легальный доступ ко всем техническим помещениям, включая подвалы и чертежи бизнес-центра, но для Анны он был прежде всего просто отзывчивым, неравнодушным парнем. Тихо, без лишнего пафоса, он подошёл к разбушевавшемуся Станиславу и спокойно заметил, что провод от удлинителя давно требовал ремонта и что вины уборщицы в этой досадной аварии по сути нет. Начальник отдела продаж тогда лишь раздражённо отмахнулся от него, но сам факт, что кто-то осмелился возразить его гневу, навсегда врезался в память Анны. И с того самого дня Илья стал появляться рядом с ней всё чаще и чаще. Он то и дело помогал ей донести тяжёлые вёдра до подсобки или, застав её в конце изнурительной смены совершенно без сил, приносил два стаканчика кофе из автомата, присаживаясь рядом на низкий подоконник. Разговаривал он с ней спокойно, без мудрёных и пафосных фраз, и Анна с удивлением ловила себя на желании отвечать ему абсолютно честно — насколько это вообще было возможно в её щекотливом положении. — Ты не похожа на остальных здесь, — сказал он однажды, внимательно глядя на неё. — Не жалуешься, не сплетничаешь, будто сама себе на уме. Она тогда лишь пожала плечами, пряча за этим небрежным жестом непонятное волнение, вдруг поднявшееся где-то глубоко внутри, и между ними словно пробежала едва уловимая, но ощутимая искорка. Небольшая, конечно, но всё же вполне реальная. Вечером того же дня, вернувшись в свою тихую квартиру, Анна достала потёртый блокнот и начала методично записывать всё, что успела выяснить за последнее время. Список получился пугающе длинным, почти нечитаемым. Вдобавок ко всем этим тревожным открытиям мысль о Борисе не давала ей покоя больше всего остального. Как ей поступить с братом, которого она совершенно не знала, но чья судьба внезапно оказалась переплетена с её собственной гораздо теснее, чем судьба любого другого человека на свете? Открыться ему прямо сейчас, посреди офисных коридоров с их вечно пахнущими хлоркой швабрами, означало одним ударом разрушить то хрупкое, шаткое равновесие, на котором держалась вся её легенда. Значит, придётся пока подождать, чтобы сначала понять, что за человек вырос без отцовского внимания и заботы — точно так же, как и она сама, лишь по другую сторону этого огромного, несправедливого богатства. Заснула Анна в ту ночь поздно, но, вопреки собственным опасениям, не с тревогой, а с каким-то новым, почти забытым ощущением, что жизнь вновь обретает для неё смысл. Это хрупкое тепло разлетелось в дребезги уже через два дня, в четверг, когда Анна убирала переговорную после обеденного совещания. Комната была насквозь пропитана запахом крепкого кофе, чужих резких духов и суеты. На столе валялись скомканные салфетки и пустые одноразовые стаканчики. Под одним из стульев Анна заметила уголок потрёпанного блокнота в клетчатой обложке.