Четыре года назад они забрали из детского дома близнецов. Артёму и Егору тогда было по ...
Четыре года назад они забрали из детского дома близнецов. Артёму и Егору тогда было по четыре. Худенькие, стриженные под машинку, в одинаковых колготках с вытянутыми коленками. Марина увидела их в игровой комнате и поняла: без них она уйти не сможет. Олег, на удивление, согласился легко. Марина тогда не поняла почему, а потом, уже после больницы, догадалась: дети были для него не семьёй, а частью удобной жизни. Он знал, что Марина будет тянуть их на себе, а он получит квартиру, обед и чистые рубашки. Они жили в двухкомнатной квартире, которую Марине оставила бабушка ещё до свадьбы. В серванте стоял бабушкин сервиз с золотой каймой. Его доставали только по большим праздникам. Затем Марина мыла каждую чашку руками и протирала мягким полотенцем. Олег этот сервиз не любил и однажды сказал, что посуда должна быть простой и удобной, а не музейной. Но тронуть не тронул — не понимал, зачем, и не видел в нём ценности. Обо всём этом она думала урывками, пока её везли по бесконечному коридору на каталке. Колёса поскрипывали на стыках линолеума. Над головой одна за другой проплывали лампы дневного света. Одна мигала, и Марина зачем-то считала её вспышки. Потом был укол, холодный гель на животе, трубка, которую пришлось глотать, давясь плачем, а потом усталый женский голос над ней: — Ну что ж вы, голубушка, так себя запустили? Выяснилось, что у неё открылась язва. Месяцами Марина глушила дискомфорт таблетками и сладким чаем. Думала, что это обычная усталость и само пройдёт, как проходило всегда. Кровотечение удалось остановить, но слабость навалилась такая, что Марина не могла поднять руку. Гемоглобин упал почти вдвое. Её положили в палату на двоих, поставили капельницу, велели лежать. Медсестра Тамара, круглолицая женщина лет пятидесяти, принесла ей чистую рубашку в мелкий голубой цветочек. — Переоденься, милая, твоя вся в пятнах. А ещё вот тебе резинка, а то волосы в глаза лезут. — Спасибо, — Марина смутилась. — У меня волосы едой пахнут, жареным луком. Ай, я ведь даже сумку не взяла. — Ничего, завтра помоешь над раковиной. Я тебе свой шампунь дам с ромашкой. Мы, женщины, и в больнице должны оставаться женщинами. Это я тебе как медсестра со стажем говорю. Марина кивнула. Ей было неловко за всё сразу: за старое бельё, в котором её привезли, а ещё за то, что она лежит здесь, а дома некому погладить мальчикам рубашки к понедельнику. Тамара ушла, пообещав зайти чуть позже. Марина медленно переоделась, придерживаясь за спинку кровати, и почти сразу выбилась из сил. Рубашка пахла стиральным порошком и чужим шкафом, но она была чистой, и от этого стало чуть легче. Весь день Марина смотрела на дверь. На каждый шаг в коридоре сердце подпрыгивало. Вдруг Олег, вдруг он привёз детей? Телефон остался в шкафчике на работе. Позвонить домой было не с чего. Она лежала и перебирала в голове, что в холодильнике и суп на два дня, что Артёму завтра сдавать поделку из шишек, а Егор без неё ни за что не найдёт второй носок. Олег приехал вечером. Посидел у кровати минут десять, глядя в телефон, спросил, где лежат детские полисы, потом сказал, что у него важный звонок, и вышел в коридор. Попрощаться он так и не вернулся. Марина долго ждала, что вот сейчас скрипнет дверь, и он скажет хоть что-нибудь тёплое. Потом решила, что муж уехал домой к детям, и задремала под мерное капание раствора.