Лицо Олега пошло красными пятнами. Лариса Петровна поправила брошку и посмотрела на сын...
Лицо Олега пошло красными пятнами. Лариса Петровна поправила брошку и посмотрела на сына почти равнодушно. — А ты думал, я на тебя их оставлю? На тебя, который их обратно сдать собрался? Олег схватил куртку и вышел, хлопнув дверью. В палате сразу стало тихо. Нотариус неторопливо убирал бумаги в портфель, а Полина что-то помечала в блокноте. И Марина вдруг поняла, что больше не может лежать и смотреть, как за мужем закрывается дверь, а потом снова ждать, чем всё кончится. Она откинула одеяло. Лариса Петровна ахнула, но спорить не стала. Молча подала халат и подставила плечо. Марина взялась за стойку капельницы, и они вместе вышли в коридор. Колёсики стойки дребезжали по линолеуму, ноги были ватными, но она вышла. Олег стоял у лифта и зло тыкал в кнопку. Услышав дребезжание, он обернулся. У окна, держась за стойку капельницы, стояла Марина. Виктор Сергеевич шёл по коридору с новыми анализами в руках. — Марина Андреевна, — сказал он громко. — Поздравляю. Кризис миновал. Гемоглобин растёт, кровотечения нет. Вы пойдёте на поправку. Тамара хлопнула в ладоши. Лариса Петровна перекрестилась, а вот Олег не смог скрыть досады. Она мелькнула на его лице, как тень, и Марина запомнила её навсегда. Потом муж заметил другое: как врач поправил Марине сползшее с плеча одеяло, аккуратно двумя пальцами, а ещё то, как она ему улыбнулась. Вечером того же дня главврач получил жалобу. Олег писал, что лечащий доктор состоит в личных отношениях с пациенткой. Марина узнала об этом на следующий день от Тамары. — Он даже оправдываться не стал. Виктор Сергеевич сам пошёл к начальнику и попросил передать тебя другому врачу, чтобы ни у кого не было поводов сомневаться в лечении. Жалобу закрыли. Значит, он больше не придёт как врач. Теперь тебя ведёт Валентина Игоревна. Хорошая, строгая. Но он тебе кое-что оставил. На тумбочке, прижатый стаканом, лежал листок из рецептурного блокнота. На нём была нарисована кастрюлька с крышкой, двумя ручками и тремя завитками пара. Марина прижала листок к груди. Ей стало так горько, но она понимала: этот человек выбрал её спокойствие, а не своё желание быть рядом. И так поступают только очень взрослые, очень добрые люди. Она спрятала листок в косметичку между пудреницей и зеркальцем. Ночью Марина несколько раз доставала листок и разглядывала его в свете уличного фонаря. Три завитка пара. Витя помнил даже это. Марина улыбалась в темноте и сама себе удивлялась. Откуда в ней столько тепла, когда вокруг рушится вся жизнь? А утро началось с тревоги. Тамара, меняя капельницу, шепнула, что Марину спрашивает какая-то женщина с бумагами. Вскоре в палату вошла представитель опеки. Строгое пальто, папка с завязками, тяжёлые очки на цепочке. Олег позвонил туда накануне и заявил, что жена тяжело больна, а сам он с детьми не справляется. У Марины похолодели руки. Инспектор раскрыла папку и посмотрела на неё поверх очков, прищурилась, словно что-то вспоминая. Сняла очки. — Доронина, Марина? Близнецы и солнышко. Да, Артём и Егор. А я Оксана Михайловна. Не помните? Марина вспомнила. Худенькая женщина с усталым лицом, которая проверяла их квартиру, заглядывала в холодильник и в шкафы. — Я вела ваше дело четыре года назад. Да уж. Когда у Егора пневмония была, ещё до передачи вам, вы ведь под дверью детского дома ночевали на лавочке в феврале. Нянечки ещё вам чай выносили. Нет, я такого за двадцать лет работы больше не видела. Просто меня к нему не пускали, документы ещё не были готовы. Оксана Михайловна что-то быстро написала в папке.