— Витя, ты прости меня, ты очень хороший, но я не могу пойти с тобой, если не чувствую ...
— Витя, ты прости меня, ты очень хороший, но я не могу пойти с тобой, если не чувствую того же. Он кивнул, отдал ей цветы и ушёл, не оглядываясь. На выпускном она была одна. Платье, которое бабушка шила из отреза голубого крепдешина. — Я тебя не узнала, — сказала Марина. — Это нормально. Меня мама родная первые полгода не узнавала, когда я из армии пришёл. Он усмехнулся. — А тот твой отказ помню до сих пор. Знаешь, самые честные слова в моей жизни. Потом не врали, придумывали отговорки, пропадали, а ты сказала правду и не посмеялась. Мне было тогда так стыдно. А зря. Ты была единственная, кто говорил со мной как с человеком. Марина смущённо отвела взгляд. — Не смотри на меня, пожалуйста. Я так ужасно выгляжу. — Ты выглядишь как человек, у которого был тяжёлый день, — спокойно ответил Витя. — Спи, утром всегда полегче. Он ушёл, а Марина долго лежала без сна и вспоминала школьный двор, запах мела, портфель, который носил за ней толстый застенчивый мальчишка. Она уснула под утро, тихо, без слёз. А потом в коридоре застучали знакомые каблуки — неторопливые и твёрдые. Так ходил только один человек на свете. Это приехала свекровь с двумя внуками и большой клетчатой сумкой. Марина внутри не сжалась. Она ждала упрёков, что не уследила за собой, оставила семью без присмотра и сама во всём виновата. Лариса Петровна всегда держалась строго, невысокая, статная, в неизменной тёмной юбке ниже колена и вязаном жилете. Сорок лет она проработала портнихой в ателье и до сих пор носила на запястье подушечку для булавок на резинке. Муж её умер двенадцать лет назад, и с тех пор она одна растила сына. Может, оттого и держалась строго, что вся ответственность лежала на ней. К удивлению Марины, она не стала её упрекать. Напротив, обняла внуков, выдала по сто рублей и отправила в буфет за соком. Потом села на край кровати и взяла Марину за руку. — Ты ведь слышала тот разговор? — сказала она. Не спросила, а сказала. — По глазам вижу. Я его тогда читала. — Вы? — растерялась Марина. — Ну а кто ещё? Олег мне с самого утра позвонил. Представляешь? Я думала, что-то случилось, а он давай рассказывать, как всё устроит. Квартира, мол, ему отойдёт, мальчишек вернёт в детдом, а сам наконец заживёт. Марина ахнула. Выходит, это не свекровь подбивала сына, это он уговаривал мать поддержать его план. — Я все эти годы думала, что вы не любите меня, — призналась Марина. — Что считаете меня недостойной вашего сына. Лариса Петровна вздохнула и отвела глаза. — Строгая, это правда. Характер такой, но мальчиков люблю больше жизни и тебя уважаю. Ты мать, какой не каждая родная бывает. Я с самого начала видела, как ты к ним относишься, как ночей не спишь, когда они болеют. Разве можно тебя не уважать? Она выложила на тумбочку фланелевую ночную рубашку, сшитую своими руками. Ещё шерстяные носки, мол, в больнице всегда мёрзнут ноги. Зубную щётку в футляре, расчёску и маленький флакончик духов. — Это ещё зачем? — удивилась Марина.