— Убери руки от шкатулки! — рявкнул муж. Через час я собрала вещи и уехала
— Убери руки от шкатулки! — рявкнул муж. Через час я собрала вещи и уехала — Убери руки от шкатулки! — рявкнул Антон. Грубый толчок в плечо отбросил меня к дверному косяку. Я больно ударилась локтем о деревянную раму. Из пальцев выскользнула тяжелая бархатная крышка. Шкатулка из темного дерева стояла на нижней полке шкафа. Я полезла туда за осенними ботинками, потому что октябрь выдался дождливым. Случайно задела медный замочек. Он оказался открыт. Крышка откинулась, и я увидела внутри массивный золотой портсигар с потертым вензелем. — Зачем ты меня толкаешь? — я потерла ушибленный локоть. — А зачем ты лезешь в мои вещи? — Антон тяжело дышал, закрывая полку спиной. — Я сто раз говорил: эту коробку не трогать. — Я искала свои сапоги. Случайно задела. — Случайно она задела! — он судорожно защелкнул навесной замок на шкатулке и спрятал ключ в карман домашних штанов. — Это память об отце. Последнее, что от него осталось. Это святое, Ира. Поняла? Я кивнула. Отец Антона умер четыре года назад. Свекор был человеком сложным, с семьей общался мало, но эту вещь сын хранил как зеницу ока. Я уважала его горе. Никогда не задавала вопросов. Не просила показать. Память — это святое. Так я думала до прошлой среды. Я сидела в ординаторской травматологического отделения. Пахло застарелой хлоркой и растворимым кофе. Врач в мятом синем костюме листал карту моей матери. — Ирина Николаевна, ситуация критическая, — он посмотрел на меня поверх очков. — Коксартроз третьей степени. Сустав разрушен почти полностью. Консервативное лечение уже не поможет. — Я понимаю, — я сжала ручку сумки. — Сколько мы будем ждать квоту? — Год. Может, полтора. — Она не может спать от боли. Она ходит по квартире с табуреткой. — Тогда платная операция. Врач придвинул ко мне лист бумаги и написал цифру. Четыреста пятьдесят тысяч рублей. Сама операция, импортный титановый эндопротез, реабилитация в стационаре. Я уставилась на цифры. У мамы пенсия восемнадцать тысяч. У…