— Ты сдала меня в детдом, — отчеканил он. В тот же вечер я забрала вещи и навсегда уехала
— Ты сдала меня в детдом, — отчеканил он. В тот же вечер я забрала вещи и навсегда уехала Черный плотный мешок стоял прямо на светлом коврике в прихожей. Я расстегнула пальто и машинально бросила ключи на тумбочку. В нос сразу ударил едкий запах дорогого лавандового диффузора. Из рваного края мешка торчал бархатный корешок старого фотоальбома. Моего свадебного фотоальбома. Дверь из гостиной бесшумно открылась. — Обувь сними, — голос Максима звучал неестественно глухо. — Ты генеральную уборку затеял, Максюта? — я кивнула на пластиковый пакет. — Зачем мои вещи в мусор свалил? — Это не вещи. — А что это? — Это ложь, Антонина Васильевна. Я замерла, так и не сняв второй сапог. Максимка никогда не называл меня по имени-отчеству. Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. В его пальцах была зажата какая-то желтая бумага. Он шагнул вперед и бросил лист прямо на банкетку, поверх моих перчаток. Это была архивная справка. Детский дом номер 4. Дата поступления: 14 октября 2001 года. Срок пребывания: 2 года и 1 месяц. Я медленно выдохнула. — Откуда это у тебя, Макс? — Искали документы на расширение страховки, — отчеканил он. — Сделали запрос в архив. А там сюрприз. — Это не сюрприз. — Да? — он истерично усмехнулся. — А я думал, я лечился в санатории. Ты же так мне говорила. — Ты был маленьким. — Мне было пять лет! Из кухни выплыла Оля. Ее лицо выражало глубочайшую, почти театральную скорбь. В руках она держала чашку с травяным чаем. Олечка всегда пила чай, когда собиралась кого-то судить. — Мы всё знаем, Тоня, — тихо сказала невестка. — Что именно вы знаете, Олька? — Мы знаем, как вы предали собственного сына. — Предала? — я медленно выпрямилась. — Отдали в детдом. Сдали государству. Как ненужную вещь. Она поставила чашку на комод. Жидкость опасно плеснулась на край. Я посмотрела на Максима. Ему было тридцать два года. Высокий, ухоженный, в брендовом домашнем костюме, купленном…