. — 6 июля 2026 г. в 06:21:09.535
. — Готовы? Кондрат неожиданно улыбнулся. Улыбка вышла короткой, почти незаметной. — Нет. Руднев приподнял брови. — Нет? — К такому готовым быть нельзя. Он спокойно застегнул шинель. — Можно ехать. Несколько секунд капитан молча смотрел на него. Потом медленно кивнул. — Верно... Они больше не сказали ни слова. Вместе вышли во двор. Машина уже ждала. Впереди был вокзал, поезд, несколько суток пути. Они делали вид, что не знают друг друга. Даже там, где казалось, что всё безопасно, они соблюдали осторожность. Изображали гражданских, которые возвращались домой. Обычные люди, зная, что впереди ждет выгоревшая земля, все – равно рвались домой. Главное, там уже не было немцев. Хотелось побыстрее на истерзанной малой родине снова начать сеять жизнь. Хотя в том пепле и той разрухе, что просматривались за окнами вагона, вряд ли могли бы взойти быстрые всходы. Но пассажиры ехали, и значит, верили. На конечную станцию поезд пришел ночью. В условленном месте Миронова и Руднева должен был ждать транспорт. Кондрат пришел первым. Водитель вопросов не задавал. Как только появился Руднев, завел мотор. Перед тем, как тронуться коротко обернулся. — Все? — Все. Мотор глухо зарычал. Машина медленно выкатилась на дорогу. Мимо проплывал разрушенный боями, город. Потом дома начали редеть. Дорога стала полевой, разбитой, с ухабами. Пошли деревни. Леса. Ночь была густой, почти чёрной. Небо затянули облака, и только где-то далеко, у самого горизонта, время от времени вспыхивали короткие отблески артиллерийских залпов. До фронта было ещё далеко, но война напоминала о себе тяжёлым глухим рокотом, похожим на далёкую грозу. Молчание становилось густым. Каждый думал о своём. Кондрат сидел, прислонившись спиной к холодному борту машины, и смотрел в темноту. Он не пытался представить себе предстоящую операцию. Знал по опыту: реальность всегда оказывается другой. Мысли снова и снова возвращались к Лёльке. Сейчас его письмо ещё лежало где-то в Москве. Она прочитает его только после освобождения города. Если прочитает... Если сама доживёт... Он резко оборвал эти мысли. Так думать было нельзя. На задании человек должен оставлять тревогу позади. Но сердце не подчинялось приказам. Через несколько часов изменился даже воздух. Кондрат почувствовал это раньше, чем услышал далёкую канонаду. Запах. Тяжёлый. Горький. Он был знаком каждому фронтовику. Пахло гарью. Где-то впереди недавно горели деревни. Горели дома. Горел лес. Ветер доносил этот запах за десятки километров, и вместе с ним война словно снова садилась рядом в кузов грузовика. Чем дальше они уходили от больших дорог, тем сильнее менялся мир вокруг. Казалось, война прошла здесь тяжёлым огненным валом, выжгла всё живое и ушла дальше, оставив после себя только боль. Деревни больше не существовало. Из земли торчали лишь чёрные печные трубы, похожие на памятники людям, которых уже никогда не вернуть. Когда-то здесь цвели сады. Теперь стояли мёртвые яблони с обугленными ветками. Между ними лениво полз болотный туман, такой густой, что местами скрывал даже дорогу. Лес молчал. Даже птицы перекликались осторожно, короткими тревожными голосами, словно и они ещё боялись потревожить это страшное безмолвие. Кондрат не отрывал взгляда. Руднев, сидевший рядом, долго тоже молчал. Потом негромко сказал: — Сейчас увидите такое, к чему заранее привыкнуть невозможно. Кондрат повернул голову. — Что именно? — Наших людей в немецкой форме. Пленных с оружием в руках. Немецкие документы, отпечатанные нашими типографиями. Фальшивых раненых. Немецкие склады. Немецкую радиостанцию. Он немного помолчал. — Шимерт будет командовать так, будто действительно руководит окружённой немецкой частью. Кондрат опять посмотрел на дорогу. — Если эта мерзость работает против немцев, значит, потерпим. Руднев внимательно посмотрел на него. — Думаете, всё так просто? — Нет. — Сможете каждый день видеть немецкую форму на своих людях? — Смогу. — Даже если рядом будут ходить настоящие немецкие офицеры, которым придётся отдавать честь? Кондрат спокойно ответи