Горький мёд 6 — 23 июля 2026 г. в 10:00:05.215
Горький мёд 6 Начало Мария Григорьевна вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Когда она снова заговорила, голос её стал ниже. — Да и Софья Васильевна… Она сделала долгую паузу. Александр заметил: мать смотрит не на него, а куда-то в сторону, словно перед ней возникло лицо женщины, которую она помнила лучше, чем хотела бы показать. — Софья Васильевна, — повторила она, — вряд ли захочет тебя встречать. — Почему? — Потому что бедные родственники редко бывают желанными гостями. Он сжал губы. — Значит, ехать унижаться? — Нет, — резко сказала она. — Ехать держаться. Это слово словно вернуло ей силы. Она выпрямилась ещё больше. — Настройся, Александр. Будь готов покорять столичных барышень. Он почти рассмеялся — коротко, недоверчиво. — Покорять? — Да. Именно. — Маменька, но я не вращался в обществе. Я учился. Был обыкновенным студентом. — Саша, — сказала она тоном, в котором уже не осталось ни просьбы, ни сомнения, — надеюсь, у обыкновенного студента хватит ума вести себя достойно. Большего от тебя пока ничего не требуется. Он молчал. За стеной где-то глухо скрипнуло дерево; дождь не унимался. Александр смотрел на мать и впервые ясно понял: она не просто строит планы. Она торопится. Не к Петербургу — к тому, чтобы успеть оставить после себя хоть какой-то порядок. Это было страшнее всяких слов о бедности. Он взял ключ. — Хорошо, маменька. Мария Григорьевна едва заметно кивнула. — Вот и прекрасно. Но пальцы её, лежавшие на коленях, дрожали. ** Портной приезжал почти каждый день, примерял, поправлял, что-то отпарывал, что-то заново намётывал. В доме стало непривычно оживлённо: шуршала ткань, щёлкали ножницы, Груня ворчала, что «всё вверх дном», а Касьян носил из комнаты в комнату свёртки и коробки с таким видом, будто дело шло о переезде целого дома. Александр сначала относился к этому сдержанно, почти холодно. Но однажды, стоя перед зеркалом в примерочной рубашке, он невольно задержался. Тонкая ткань лежала по плечам легко, ворот сидел ровно, без складок. Лицо его, обычно строговатое, в этом обрамлении казалось моложе, почти прежним — тем, каким оно было в Петербурге, когда впереди ещё ничего не было решено. — Вот видите, — сказала Мария Григорьевна, заметив его взгляд, — вы уже совсем другой. — Тот же, — ответил он. — Нет, — тихо возразила она. — Там будут видеть не того, кто вы есть, а того, как вы выглядите. Он не стал спорить. Платья Марии Григорьевны шились дольше. Она примеряла их внимательно. Стояла прямо, почти не двигаясь, только иногда сама поправляла складку или просила сделать вырез строже, линию талии выше, рукав — уже. — Здесь лишнее, — говорила она коротко. — Убрать, барыня? — Убрать. И снова наступала тишина, в которой слышно было только, как игла проходит через ткань. Три недели прошли в этих хлопотах почти незаметно. За это время осень изменилась. Земля размякла, дороги потемнели, расползлись, стали вязкими. Колёса утопали в грязи, лошади шли с трудом, тяжело поднимая ноги. Однажды Севастьян вернулся с просёлка, качая головой. — Не проехать, барыня. Ни туда, ни обратно. Мария Григорьевна выслушала спокойно. — Значит, подождём. Но в этом «подождём» уже слышалось нетерпение. Она не любила откладывать. А теперь каждая задержка казалась ей лишней, почти опасной. — На почтовых станциях я сидеть не намерена, — сказала она однажды Александру. — Терпеть не могу этих остановок, грязи, ожидания. Нет, мы поедем, когда дорога станет твёрдой. — Морозы скоро, — ответил он. — Скоро… — повторила она. Она подошла к окну. Сад стоял тёмный, размокший, дорожки исчезли под слоем грязи. Ветер шевелил мокрые ветви, и казалось, что всё вокруг не движется, а вязнет, застывает в этом бесконечном межсезонье. — Нужно, чтобы землю сковало, — сказала она тихо. — И пошел снег. Тогда можно ехать. Александр посмотрел на неё. — Мы успеем, маменька, — сказал он. Она обернулась. — Мы не имеем права не успеть. Он ничего не ответил. Вечером он прошёл в кабинет отца, открыл секретер, как она велела, и достал перстни. Один — тяжёлый, с печатью. Другой — с