тёмным сапфиром. — 23 июля 2026 г. в 10:00:05.503
тёмным сапфиром. Он долго держал их на ладони. Потом медленно надел. Камень холодно коснулся кожи. Александр закрыл ящик и на мгновение задержался в полутёмной комнате. Впереди был путь — ещё не начатый, но уже неизбежный. Оставалось только дождаться, когда мороз стянет землю. Снег вьюжил в воздухе, намереваясь надолго лечь на землю. На крыльце стояла Мария Григорьевна — в дорожной шубе, прямая, бледная, с плотно сомкнутыми губами. Рядом стояли чемоданы. Груня заметно нервничала, держа в руках узел со сьедобными припасами. Касьян держал лошадей. — Слушай внимательно, — сказала ему Мария Григорьевна, прежде, чем сесть в сани. — Слушаю, барыня. — Отапливать только людскую. В пустых комнатах печей не трогать. Продукты беречь. Деньги — при себе не держать, положишь туда, где я велела. За домом смотреть. Чужих без надобности не впускать. — Всё исполню, барыня, -мКасьян низко поклонился. Она задержала на нём взгляд. Потом сделала шаг вперед. Александр помог ей сесть. Она опиралась на его руку чуть дольше, чем хотела бы показать, и это короткое усилие не укрылось от него. Когда она устроилась, он наклонился к ней: — Может быть, ещё подождём день-другой? — Нет. — Мороз только начался. Дорога может быть тяжёлой. — Дорога всегда тяжёлая, когда едешь не для удовольствия. Он замолчал. Груня села напротив барыни, крестясь и что-то шепча себе под нос. Александр занял место рядом с матерью. Касьян тронул. Сани скрипнули, лошади потянули, и дом медленно отступил назад. Мария Григорьевна ни разу не обернулась. Только пальцы её, лежавшие на муфте, сжались крепче. До губернского города ехали долго. Заморозок помог, но не спасал от выбоин, от застывшей грязи, от резких толчков на дороге. Сани то мягко скользили по тонкому снегу, то вдруг подпрыгивали, заставляя Марию Григорьевну прикрывать глаза. Александр видел всё. Видел, как она старается дышать ровно. Видел, как временами лицо её становилось почти прозрачным. Видел, как Груня тревожно подаётся вперёд, но не смеет заговорить первой. — Маменька, — тихо сказал он, когда они выехали на широкий тракт, — эта поездка может вам повредить. — Не повредит. — Вы не можете этого знать. — Могу. — Нет, не можете, — он сказал это мягко, но с болью. — Вы едва сидите. Мария Григорьевна чуть повернула к нему голову. — Я сижу. — С трудом. Она едва заметно махнула рукой, будто отстраняя не его заботу, а саму возможность страха. — Саша, не начинай. — А если станет хуже? Если дорога обернётся бедой? — Бедой будет остаться. Он замер. Слова были сказаны тихо, почти без силы, но в них не было ни малейшего сомнения. — Маменька… — Нет. Ты слушай меня. Я еду не затем, чтобы развеяться, не затем, чтобы вспомнить молодость и не затем, чтобы докучать Михаилу Петровичу. Я еду, потому что должна. Она замолчала, переводя дыхание. Груня тревожно посмотрела на неё. — Барыня, может, воды? — Не надо. Мария Григорьевна снова сжала губы. Потом продолжила уже тише: — Пока я жива, я ещё могу что-то сделать для вас. Потом — ничего. Александр отвернулся к дороге. Он не мог спорить с этим. Именно оттого не мог, что каждая её фраза была беспощадно правдива. — Вы думаете обо мне больше, чем о себе, — сказал он. — А о ком же мне думать? Он не ответил. Продолжение. Дорогие друзья. Вы часто пишите о том, что очень часто вас привлекает в произведениях душевное состояние героев, их переживания, их поиск. Это действительно так. В повестях я много внимания уделяю психологическим портретам. И это не случайно. Меня всегда привлекала психология. А с некоторых пор я и вовсе взялась ее изучать очень плотно. Сейчас веду работу с людьми. Они приходят с разными запросами - кого-то волнуют взаимоотношения с детьми, с мужем или женой, вопросы с деньгами, с какими-то внутренними затыками. Мы беседуем , ищем причины, меняем мировоззрение. Процесс интересный и для человека полезный: у него начинаются изменения в лучшую сторону. Я хочу время от времени об этом рассказывать. Как вы на это смотрите?