ГОРЬКИЙ МЁД 14 — 29 июля 2026 г. в 06:15:07.448
ГОРЬКИЙ МЁД 14 Начало — Слушаю, – Михаил Петрович смотрел строго на жену. Он не любил, когда она появлялась в его кабинете без приглашения. Михаил Петрович не предложил ей сесть. Это было дурным знаком. Она всё-таки прошла дальше и остановилась у кресла. — Я видела, сегодня приходил доктор. Как дела у нашей Марии Григорьевны? Слова были выбраны умело: «нашей» звучало мягко, почти родственно. Но голос выдал её — в нём было слишком много сдерживаемого нетерпения. Михаил Петрович посмотрел на жену. — Я очень огорчён. Софья Васильевна чуть приподняла брови. — Настолько серьёзно? — Настолько. Доктор сказал, что положение тяжёлое и сложное. Требуется постоянное наблюдение и серьёзное лечение. Она помолчала. — И, конечно же, вы велели это лечение проводить? Это прозвучало одновременно, как вопрос и как утверждение. Михаил Петрович уловил оттенок. — Конечно, — сказал он холоднее. — Мария Григорьевна, насколько я помню, наша родственница. — Я не забыла. — Иногда кажется, что забываешь. Софья Васильевна поджала губы. Она могла бы промолчать. Даже должна была бы промолчать. Но весь день ожидания, обеденная тишина, обеспокоенный вид мужа, Натальины взгляды на Александра, сама эта внезапная перемена в доме — всё это раздражало её сильнее, чем следовало. — Родственница, — сказала она медленно. — Да. Сегодня она выглядит такой тихой, несчастной, почти вызывающей жалость. Но, право, Михаил, в молодые годы она была совсем не такой. Он не ответил. Софья Васильевна сделала шаг ближе. — Тогда она превосходно умела думать о себе. Только о себе. И ничуть не вспоминала ни о вашем батюшке, ни об Илье, ни о… Она на мгновение остановилась. И, уже зная, что делает, всё-таки произнесла: — …ни о Евгении. Михаил Петрович вздрогнул. Не сильно — едва заметно. Но Софья Васильевна увидела. Она ждала этого. Он поднял на неё глаза, и взгляд его был таким, что она невольно отступила на полшага. В этом взгляде не было супружеского раздражения. Там было другое — резкое, тёмное, почти испепеляющее чувство. — Софья, — сказал он тихо. От этого тихого голоса ей стало не по себе. — Я только хочу сказать… — Нет. Он отвернулся к окну, словно ему нужно было несколько мгновений, чтобы удержать себя от слов, которых потом нельзя было бы вернуть. В кабинете стало очень тихо. Часы на камине отбили половину часа. За дверью прошёл лакей, шаги его растаяли в коридоре. Софья Васильевна первая нарушила молчание. — Вы всегда запрещали говорить об этом. — Потому что говорить не о чем. — Не о чем? — она усмехнулась почти беззвучно. — Странно. Иногда мне кажется, что именно об этом и стоит говорить. Михаил Петрович обернулся. — Я повторяю: у меня много работы. — Михаил… — Вам лучше оставить меня одного. Он произнёс это так твёрдо, что спорить означало бы унизиться. Софья Васильевна выпрямилась. — Как угодно. Она сделала лёгкий поклон — не женский, домашний, а почти светский: холодный, безупречный. Потом направилась к двери. У самого выхода она всё же остановилась. — Я надеюсь, вы понимаете, что возвращение Марии Григорьевны в наш дом может поднять не только семейные чувства. Михаил Петрович не ответил. Она вышла. Дверь закрылась мягко, но для него этот звук прозвучал, как удар. Михаил Петрович остался неподвижен. Потом медленно подошёл к письменному столу, опёрся на него руками и склонил голову. Евгений. Имя, которое столько лет не произносили вслух. Он думал, что оно осталось там — в далёкой молодости, в закрытых письмах, в молчании отца, в поспешной помолвке Ильи и Марии. Думал, что время умеет хоронить даже то, что когда-то казалось невыносимым. Но оказалось: ничего не похоронено. Просто тени терпеливо ждут, когда в доме снова зажгут свет. Софья Васильевна к вечернему приёму готовилась особенно тщательно. Она не любила суеты, но в этот день сама несколько раз входила в комнату Натальи, открывала шкаф, смотрела платья, отбрасывала одно, задерживалась над другим и снова звала горничную. — Нет, это слишком бледно. При свечах она исчезнет. Подайте голубое. — Маменька, — протянула Натал