ко лет, перед его глазами вдруг снова возникло лицо Марии Григорьевны — не сегодняшнее,... — 28 июля 2026 г. в 10:00:03.583
ко лет, перед его глазами вдруг снова возникло лицо Марии Григорьевны — не сегодняшнее, измученное болезнью, а то, прежнее: юное, решительное, обречённо спокойное. И он с неприятной ясностью почувствовал: бедность и болезнь были не единственными тайнами, которые она привезла в его дом. Он подошёл к столу, остановился, провёл рукой по лицу. Нет. Сначала доктор. Сначала лечение. Сначала Александр. Прошлое подождёт. Но в глубине кабинета, в неподвижном взгляде отцовского портрета, будто шевельнулась старая тень — та самая, которую все они когда-то решили похоронить под благопристойным словом: помолвка. ** Софья Васильевна весь день ждала обеда. Ждала не потому, что была голодна. Она знала порядок мужа: до обеда Михаил Петрович работал, принимал нужных людей, писал письма, разбирал бумаги — и в эти часы не любил, когда его тревожили без крайней необходимости. Софья Васильевна умела ждать. Она слишком хорошо знала цену не вовремя заданному вопросу, слишком хорошо различала в муже ту холодную неподвижность, за которой следовало недовольство. Но сегодня терпение давалось ей с трудом. Приезжал доктор. Лучший доктор Петербурга, человек, которого не звали из пустого любопытства и не беспокоили ради обыкновенной усталости. Он пробыл у Марии Григорьевны долго, потом заперся с Михаилом Петровичем в кабинете; после его отъезда муж стал ещё молчаливее обычного. Это не укрылось от Софьи Васильевны. К обеду все собрались в столовой. Стол был накрыт превосходно: суп, рыба под соусом, жаркое, овощи, сладкое блюдо; хрусталь ловил свет, серебро мягко поблёскивало, слуги двигались бесшумно. Дом Неретиных знал, как следует принимать гостей, даже тех, кому, по мнению хозяйки, не следовало бы задерживаться слишком надолго. Мария Григорьевна вошла медленно, но держалась прямо. Александр шёл рядом, не подавая ей руки открыто — чтобы не подчеркнуть слабость матери, — однако был готов поддержать её в любую секунду. Софья Васильевна заметила и это. Михаил Петрович встретил их сдержанно-ласково. — Прошу, Мария Григорьевна. Вам сюда, тут будет удобнее. Она поблагодарила и села. Молодёжь оказалась напротив друг друга: Наталья Михайловна — лёгкая, свежая, с едва скрываемым оживлением, Александр — спокойный, собранный, но после утреннего разговора с нею уже не такой неприступно-строгий. Софья Васильевна заметила почти сразу: дочь смотрит на кузена слишком часто. Не просто смотрит — изучает. Бросает быстрые, сияющие любопытством взгляды; потом отводит глаза, затем снова возвращает их к Александру. А тот, хотя и сидел со склонённой головой, чувствовал это. У него чуть менялось выражение лица, он осторожнее брал бокал, внимательнее отвечал, будто находился не за обедом, а на первом испытании. Софья Васильевна едва заметно повернула к дочери голову и одними глазами дала знак. Довольно. Наталья поняла мгновенно. Её губы дрогнули в улыбке — почти виноватой, но скорее насмешливой. Она опустила глаза к тарелке и сделалась образцово спокойной, как умеют делаться барышни, только что уличённые матерью в чрезмерном интересе. Александр ел тихо, понемногу. Он не был скован простотой, но всё ещё держался настороженно: слишком много света, слишком много чужих взглядов, слишком много правил, которые в этом доме исполнялись беззвучно и потому казались ещё строже. Разговора почти не было. Михаил Петрович несколько раз начинал говорить о постороннем — о погоде, о ранних заморозках, о нынешней сырости, вредной для дорог, — но слова падали вяло и скоро обрывались. Софья Васильевна знала его достаточно давно, чтобы понять: мысли его были далеко от стола. Мария Григорьевна тоже молчала. Она сидела с трудом; иногда подносила к губам ложку, но почти не ела. Лицо её было спокойным, даже немного строгим, однако тонкая синева под глазами и редкое, осторожное дыхание говорили больше всяких жалоб. Софья Васильевна смотрела на неё без видимого участия. Да, больна. Да, слаба. Да, вызывает жалость. И всё же жалость эта в Софье Васильевне не укоренялась. Под нею шевелилось другое чувство — стар