ГОРЬКИЙ МЁД 13 — 28 июля 2026 г. в 10:00:03.218
ГОРЬКИЙ МЁД 13 — Мария Григорьевна может прожить год. Может быть, два. Человеческий организм непредсказуем. Иногда больной, которому дают месяц, живёт несколько лет. Иногда тот, кого надеялись поднять, угасает за неделю. Что нам приготовил Всевышний? Этого не знает никто. Михаил Петрович обернулся. — А если ничего не делать? — Тогда состояние действительно тяжёлое. Счёт может пойти на недели. При этих словах Михаил Петрович сдвинул брови. Несколько мгновений он молчал. Доктор видел перед собой не просто богатого хозяина, привыкшего распоряжаться; сейчас в нём было что-то иное — сдержанное, жёсткое, почти болезненное. — Нет, — сказал наконец Михаил Петрович. — Этого не будет. Доктор молчал. — Вы предпримете всё, что возможно. Всё. Не думайте о деньгах. Заказывайте лекарства, привлекайте кого сочтёте нужным, назначайте лечение, приезжайте столько раз, сколько потребуется. Я хочу, чтобы Мария Григорьевна была под вашим особым наблюдением. — Я сделаю всё, что в моих силах. — Не «в силах», доктор. Всё, что допускает медицина. Доктор чуть заметно улыбнулся — не от насмешки, а от уважения к этой беспомощной требовательности человека, который привык побеждать препятствия и теперь столкнулся с тем, чего нельзя было просто приказать. — Медицина, Михаил Петрович, тоже имеет границы. — Тогда дойдём до границ. — Хорошо. Доктор поднялся. — Я составлю предписание сегодня же. Вечером пришлю список. Завтра утром пришлю лекарство из того, что можно достать здесь, остальное закажем немедленно. — Благодарю вас. — И ещё. Ей нельзя волноваться. Михаил Петрович едва заметно усмехнулся. — Вы просите невозможного. — Тогда сделайте невозможное хотя бы желательным. После ухода доктора Михаил Петрович остался один. Он долго стоял посреди кабинета, затем заложил руки за спину и начал ходить из угла в угол. Шаги его глухо отдавались в ковре. На письменном столе лежали бумаги, письма, раскрытая табакерка, но он ничего не видел. Недели. Если ничего не делать — недели. Он остановился у портрета отца. Старик Неретин смотрел со стены сурово, почти неприветливо: высокий лоб, тяжёлый подбородок, глаза, в которых было больше воли, чем нежности. Михаил Петрович помнил этот взгляд с детства. Перед ним нельзя было извиваться, лукавить, вымаливать. Только стоять прямо и говорить правду. — Вот так, батюшка, — произнёс он глухо. — Один сын уже ушёл бесславно. Теперь и жена его могла бы уйти так же — тихо, в бедности, в забытом доме, когда мы даже не узнали бы вовремя. Он снова прошёлся по кабинету. Илья. Имя брата давно не звучало в этом доме. Оно как будто осталось в прошлом, среди старых семейных неприятностей, недосказанностей, тех разговоров, которые отец вел на данную тему очень редко, а потом и вовсе делали вид, что их никогда не было. А ведь когда-то братья были молоды. Илья — красивый, мягкий, увлекающийся, с горячим сердцем и слабой волей. Мария — тогда ещё Машенька — свежая, гордая, с глазами, в которых смеялась жизнь. Софья Васильевна ещё не была женой Михаила. Сам Михаил не был степенным хозяином этого дома, не распоряжался врачами, деньгами, судьбами. Тогда всё кипело. Петербургские балы, долгие вечера, записки, переданные через доверенных людей, внезапные отъезды, холодные семейные советы за закрытыми дверями. Помолвка Ильи и Марии случилась быстро — слишком быстро, как потом говорили. Одни считали её романтической победой. Другие — спасением от скандала. Третьи предпочитали молчать. Михаил Петрович помнил ночь перед объявлением помолвки. Отец ходил по этому самому кабинету, как теперь ходил он сам, и говорил тихо, но так страшно, что у Михаила до сих пор сохранилось в памяти каждое движение его руки. «В этой семье не будет позора». Илья стоял бледный, с горящими глазами. Мария Григорьевна — Машенька — сидела у стены, не плакала, не просила, только держала в руках скомканный платок. А на столе лежало письмо. Одно письмо, которое никто после той ночи больше не видел. Михаил Петрович тогда во многом был не согласен с решением отца. Но теперь, спустя столь