ГОРЬКИЙ МЁД 24 ... — 4 августа 2026 г. в 06:02:01.794
ГОРЬКИЙ МЁД 24 В один из дней в дом Неретиных принесли письмо для Александра. Это случилось перед самым обедом. В зале уже зажигали лампы, Софья Васильевна стояла у камина и говорила с Нюрой о каком-то домашнем распоряжении, когда лакей вошёл с серебряным подносом. — Письмо Александру Ильичу, — сказал он. Софья Васильевна невольно обернулась. — Александру Ильичу? В голосе её не было прямого удивления, но взгляд задержался на письме слишком долго. Она тотчас отметила всё: почерк широкий, мужской, печать простая. Кто мог писать молодому человеку, который приехал в Петербург почти без связей и, как она уже успела понять, без состояния? Родня? Прежний товарищ? Кредитор? Эта последняя мысль скользнула неприятно, и Софья Васильевна нахмурилась. Александр, вошедший в залу почти следом, тоже удивился. — Мне? — Очевидно, вам, — сухо сказала Софья Васильевна. — Письмо ждёт вас на подносе. Он взял его и сразу узнал руку. Лицо его прояснилось. — От Тихона, — сказал он почти с радостью. — От кого? — спросила Наталья, появившаяся в дверях. — От моего друга. Тихона Медникова. От соседа по имению. Он развернул письмо и быстро пробежал глазами строки. Тихон писал просто, живо, с той доброй уверенностью, которая сразу отозвалась в Александре теплом. Он приехал в столицу, остановился в своём доме и не намерен был ждать, пока Александр сам найдёт возможность повидаться. Место встречи уже назначено: небольшая кофейня на Невском, не слишком шумная и не слишком пышная, где можно поговорить без посторонних ушей. — Он в Петербурге, — сказал Александр. Наталья заметила, как изменился его голос. В нём вдруг исчезла петербургская осторожность, к которой она уже начинала его приучать, и вернулось что-то прежнее — открытое, почти мальчишеское. — И вы поедете? — спросила она. — Разумеется. Софья Васильевна ничего не сказала, но проводила его взглядом с холодным вниманием. Ей не нравились неизвестные люди, входившие в их круг без её разрешения. А друг из соседнего имения, пусть даже благородный, мог оказаться напоминанием о том самом прошлом, которое Александру следовало бы оставить за порогом петербургских гостиных. Но Александр этого не заметил. Через час он уже ехал по указанному адресу. Кофейня была полна негромкого гула: за столиками сидели чиновники, молодые люди, несколько пожилых господ с газетами. Пахло кофе, мокрым сукном, табаком и свежей выпечкой. Здесь не было блеска гостиных, но зато было что-то настоящее, живое, не украшенное нарочно. Тихон поднялся ему навстречу тотчас. — Саша! — Тихон! Они крепко пожали друг другу руки. В этом простом жесте было больше радости, чем во многих светских приветствиях последних недель. — Ну, дай поглядеть на тебя, — сказал Тихон, отступая на шаг. — Фрак новый, вид важный… Петербург уже взялся за тебя. — Ещё борюсь. — И как успехи? — Переменные. Они сели у окна. Тихон заказал кофе, пирожки и, не дожидаясь, пока слуга отойдёт, заговорил: — Ну рассказывай. Как ты? Как Марья Григорьевна? Как тебя приняли? Александр не стал скрывать. Он рассказал о доме Михаила Петровича, о докторе, о том, что матушке стало лучше, хотя болезнь всё равно тревожит. Рассказал о Софье Васильевне — сдержанно, без лишних оценок; о Наталье — уже живее; о вечерах, куда его стали брать; о Мамотине, Каменеве, Тобольском, о стрельбе в тире. Тихон слушал внимательно, иногда улыбался, иногда хмурился. — Значит, ты теперь вхож в известные дома? — сказал он наконец. — Благодаря кузине и Софье Васильевне — да. Меня представляют, знакомят, ведут из залы в залу, как вещь, которую нужно правильно выставить на свет. — Не самая худшая участь, если вещь хороша. — Благодарю. — Я серьёзно. Тебе повезло, Саша. У меня, например, такой дороги нет. Александр удивился. — У тебя есть дом, имя, состояние крепче нашего. — Но не то положение. Медниковы не Неретины. В Петербурге это чувствуется сразу. Можно быть принятым, но не своим. Можно войти