Горький мёд 23 ... — 3 августа 2026 г. в 10:47:02.981
Горький мёд 23 Александр почувствовал то, чего прежде не испытывал: он действительно нравился. Не как бедный родственник, которого нужно устроить. Не как ученик Натальи. Не как любопытная новинка, окружённая вопросами. А как молодой мужчина — неловкий, честный, чуть смущённый, но замеченный и желанный. Это чувство было тёплым и опасным. Оно ударило в кровь тихо, но верно. Когда музыка умолкла, Ланская подала руку и сказала: — Видите? Вы напрасно боялись. — Благодаря вам. — Нет, теперь уже немного благодаря вам самому. Она улыбнулась так открыто, что Александр снова слегка покраснел. Наталья смотрела на них издали. Фёдор Мамотин всё ещё что-то рассказывал, Леонид Каменев лениво смеялся рядом, в зале шумели, спорили, готовили новую игру. Но Наталья не слышала ничего. Она видела только, как Елизавета Ланская смотрит на Александра. И впервые за всё время ей стало ясно: защищать кузена от Петербурга будет куда труднее, чем она думала. Потому что Петербург уже протянул к нему руку — тонкую, белую, улыбающуюся. И Александр, кажется, не спешил её отпускать. На другой день Наталья после завтрака не поднялась к себе, как обыкновенно, и не пошла в гостиную. Она остановилась у дверей отцовского кабинета, постучала и, услышав его спокойное «войдите», быстро проскользнула внутрь. Михаил Петрович сидел за письменным столом. Перед ним лежали бумаги, раскрытая книга счетов и письмо, но он сразу понял: дочь пришла не за пустяком. — Что случилось, Натали? Она подошла ближе и, не садясь, сказала: — ПапА, Александру нужно сшить ещё пару фраков. Михаил Петрович поднял глаза. — Александру? — Да. Он ходит в одном и том же. Это уже заметно. — Кому? — Всем, кто умеет смотреть. Он откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на дочь. Наталья говорила не насмешливо, не капризно, как бывало, когда ей хотелось новой ленты или поездки. Сейчас в голосе её слышалась почти взрослая озабоченность. — Продолжай. — Это знак, папА. Очень дурной знак. Он говорит о том, что человек беден. Я не хотела бы, чтобы так думали о моём кузене. Михаил Петрович задумался. Странно: он действительно не обратил на это внимания. Он видел Александра — видел его стать, хорошие манеры, сдержанность, молодую красоту, которая невольно заставляла людей оборачиваться. Но о фраках не подумал. А Софья, всегда зорко следившая за внешним видом семьи, молчала. Это молчание теперь показалось ему не случайным. — Ты права, — сказал он. — Но нужно сделать так, чтобы не обидеть его. Наталья сразу оживилась. — Это нетрудно. Давайте просто пригласим портных. Не для него одного. Мне тоже можно сшить платье. Марии Григорьевне — непременно. И если мастер снимет мерки со всех, Александр не почувствует себя предметом особой милости. Михаил Петрович слегка улыбнулся. Он посмотрел на неё с новым вниманием. В этой девочке, ещё вчера спорившей с матерью о балах и женихах, вдруг проступило что-то иное: не просто живость, не просто ум, а способность беречь чужое самолюбие. И беречь не грубо, не с жалостью, а изящно. — Хорошо, — сказал он. — Я распоряжусь. На следующий же день в доме Неретиных появились два портных. Один — пожилой, сухой, с важным лицом художника, которому судьба поручила не писать картины, а кроить фраки. Другой — моложе, проворнее, с ящиком тканей и мягкой улыбкой человека, привыкшего угадывать желания барышень прежде, чем они будут высказаны. После завтрака Наталья как бы между прочим объявила: — Сегодня всем придётся пожертвовать частью утра. Папенька велел обновить гардероб. Александр поднял глаза. — Всем? — Разумеется. Мне шьют платье, Марии Григорьевне тоже. Вам — костюмы. — Мне? — Да. Он чуть покраснел, но не от обиды, а от досады. — У меня два фрака. Один я почти не надевал. Оба хорошие, этим фракам ещё служить и служить. Наталья не выдержала: — Александр Ильич, в свет нельзя выезжать всё время в одном и том же. — Почему? Она посмотрела на него с таким отчаянием, будто он