спросил, почему зимой нельзя ходить босиком. — 3 августа 2026 г. в 10:47:03.265
спросил, почему зимой нельзя ходить босиком. — Потому что нельзя. — Это не довод. — Это Петербург. Здесь половина правил не имеет доводов, но действует безотказно. — Я не хочу причинять Михаилу Петровичу лишние расходы. Наталья мгновенно стала серьёзнее. — Это решение моего батюшки. А его решения, как известно, не подвергаются критике. После этого возражать было трудно. Александр замолчал. Он понял уловку. Не сразу, но понял. Его обошли мягко, не оставив возможности отказаться, и это задевало гордость. Но вместе с тем в этом было столько деликатности, что сердиться казалось неблагодарным. Мария Григорьевна тоже не хотела нового платья. — Софья Васильевна, право, мне это ни к чему. Софья Васильевна, которой решение мужа было не вполне по душе, однако умела быть хозяйкой дома. — Лишней одежды не бывает, Мария Григорьевна. Тем более здесь. Раз Михаил Петрович решил, значит, так тому и быть. Она сказала это ласково, почти без усилия. Но Мария Григорьевна всё же уловила в этом ласковом тоне скрытое принуждение и горько усмехнулась про себя: в доме Неретиных даже благодеяния подавались так, что отказаться от них было невозможно. Портные работали долго. Снимали мерки с Александра, прикладывали к нему сукно, спорили о линии плеча, о длине полы, о жилетах, о сорочках. Наталья незаметно следила за всем и несколько раз вмешивалась. — Нет, этот цвет слишком тяжёлый. — Для Александра Ильича тёмное выгоднее, — возразил портной. — Тёмное — да. Но не мрачное. Он не чиновник на похоронах. Александр услышал и невольно улыбнулся. — Вы решаете за меня даже оттенок моего уныния? — Я решаю, чтобы у вас его не было вовсе. В результате заказали два фрака, несколько рубашек, жилеты, перчатки и — по настоянию Натальи, поддержанному Михаилом Петровичем, — костюм для верховой езды. — Верховой? — переспросил Александр. — Вы ведь умеете ездить? — спросила Софья Васильевна. — Умею. — В таком случае в Петербурге это тоже может пригодиться. Наталья бросила на него быстрый взгляд. — Вот увидите, кузен. Иногда лошадь спасает лучше всякого разговора. Вскоре после этого Александру принесли записку. Почерк был широкий, неровный, весёлый сам по себе. Фёдор Андреевич Мамотин приглашал его на следующий день составить компанию в чисто мужском развлечении: несколько молодых людей собирались в стрелковую галерею. — В тир? — спросила Наталья, заглянув через плечо. — Кажется, да. — Вас принимают всё глубже, — сказала она. На другой день Александр отправился. Стрелковая галерея помещалась в просторном закрытом помещении, где пахло порохом, холодным деревом и мужскими духами. Здесь не было дамских вееров, пристальных материнских взглядов, тонких намёков и вынужденных улыбок. Здесь смеялись громче, говорили прямее, спорили живее. Молодые люди стояли группами, рассматривали пистолеты, проверяли мишени, хвалились прежними удачами и заранее высмеивали будущие промахи. Фёдор Андреевич встретил Александра, как старого приятеля. — Неретин! Вот и прекрасно. Сегодня посмотрим, какова у вас рука. — Боюсь, не такая уверенная, как вам хочется. — Это неважно. Главное — не стрелять в соседа. Всё остальное поправимо. Леонид Каменев лениво обернулся. — Мамотин однажды промахнулся так широко, что мишень, говорят, почувствовала себя оскорблённой невниманием. — Клевета, — заявил Фёдор. — Я стрелял в философическом направлении. В компании был и Николя Тобольский. Он стоял чуть в стороне, в безупречно сшитом сюртуке, спокойный, приветливый, как всегда чуть недоступный. Пистолет в его руке казался не оружием, а принадлежностью хорошего тона. Он кивнул Александру с вежливым вниманием. — Рад видеть вас, Неретин. — Взаимно, Николай Петрович. Стрельба началась. Николя стрелял превосходно. Он поднимал руку без видимого усилия, прищуривался на мгновение — и выстрел неизменно ложился близко к центру. Молодые люди одобрительно шумели, Фёдор возмущался его невозмутимостью, Леонид замечал, что «богатство, видимо, улучшает зрение», а Николя только улыбался. — Зависть, господа, ухудшает прицел, — сказал он