ГОРЬКИЙ МЁД 131
ГОРЬКИЙ МЁД 131 Илья понимал, что отец ищет подтверждение отказа. И ответил с каким-то затаенным удовольствием. — Напротив, папенька. Мария Григорьевна Кислицына согласилась стать моей женой. Пётр Константинович словно не понял. — Согласилась? — Да. — Вот так сразу? Илья спокойно выдержал его взгляд. — Да. Отец медленно опустился на стул. — Господи… Илья продолжил: — Кольца у меня, разумеется, не было. Но будем считать, что мы помолвлены. Пётр Константинович ничего не ответил. На лице его было такое выражение, будто за последние дни судьба только и делала, что сообщала ему новости, каждая из которых разрушала ещё один кусок прежней жизни. Василий Фёдорович, напротив, медленно поднялся. — Я рад, — сказал он. — Значит, просьбу сына я выполнил. Илья посмотрел на него. — И я выполню своё обещание. Сокольский коротко кивнул, затем повернулся к Петру Константиновичу. — У меня к вам ещё одна просьба. — Слушаю вас, Василий Федорович. Всё, что в моих силах. — Думаю, это как раз в ваших силах. Он сделал паузу, будто даже эта просьба давалась ему тяжело. — Мне придётся уехать за границу. Я не могу больше оставлять Анну Кирилловну одну. Но пока Евгений находится в крепости… Я прошу вас, позаботьтесь о нём. Пётр Константинович сразу выпрямился. — В каком смысле? — Всё, что разрешат передавать: провизию, бельё, тёплую одежду. Я оставлю деньги и буду присылать ещё. Лицо Неретина изменилось. — Какие деньги, Василий Фёдорович? — Петр Константинович… — Евгений рос рядом с моими сыновьями, — продолжил Пётр Константинович. — Ты сам оставил его мне, как родного. Неужели вы думаете, что я теперь стану считать, сколько стоит кусок хлеба или тёплая рубаха для него? — Я не это имел в виду. — Тогда больше не говорите о деньгах. Всё, что будет позволено передать, Евгений Васильевич получит. Василий Фёдорович опустил голову. — Спасибо. — И если позволят передать записку или он сумеет каким-то образом прислать хоть несколько строк, я немедленно перешлю их вам. Сокольский ничего не ответил. Только поклонился. Этот поклон был таким тяжёлым, что Пётр Константинович почувствовал почти физическую боль. — Василий Фёдорович…прошу вас отобедать с нами. — Мне пора. — Может быть… — Нет. — Вы едва стоите. Сокольский попытался улыбнуться. — Значит, сяду в карете. Он пошёл к двери. Пётр Константинович поднялся следом. — Если понадобиться что-нибудь ещё, пишите. Василий Фёдорович снова молча кивнул. Пётр Константинович вдруг особенно ясно увидел, насколько постарел его друг. Ещё недавно перед ним был крепкий, уверенный мужчина, привыкший распоряжаться, решать, добиваться. Теперь руки дрожали, плечи ссутулились, дыхание давалось тяжело. Пётр Константинович вышел с ним на крыльцо. — Берегите себя, Василий Фёдорович. Сокольский посмотрел на него устало. — Теперь уже поздно беречь. — Не говорите так. — А как говорить, Петр? Ответить было нечего. Василий Фёдорович сел в экипаж. Дверца закрылась. Лошади тронулись, и Пётр Константинович ещё долго стоял на крыльце, провожая карету взглядом. И вдруг совершенно неожиданно мелькнула страшная мысль: ведь на его месте мог быть он сам. Если бы следствие решило иначе. Если бы у Ильи нашли больше бумаг. Если бы сын оказался таким же деятельным, как Евгений. Приговор мог быть другим. Пётр Константинович резко оборвал эту мысль. Но поздно. Она уже успела коснуться самого больного. На смену страху почти сразу пришла злость. На Илью. На его кружок. На эти бесконечные разговоры о государстве, о законах, о свободе, которые казались молодым людям такими важными, пока за них не пришлось платить настоящую цену. Он медленно вернулся в дом. Всю жизнь Пётр Константинович старался дать сыновьям всё: имя, образование, связи, положение, дорогу в будущее. В Илью вкладывали силы, деньги, надежды. Для него были открыты двери, возможности, будущее. А он взял и всё это собственными руками уничтожил. Свёл к нулю. Затоптал какими-то мальчишескими играми в политику. И хуже всего — удар пришёлся не только по самому Илье. Теперь шептались о Неретиных. Тепе