столике горела лампа. Мария Григорьевна лежала высоко на подушках, очень бледная, с рас...
столике горела лампа. Мария Григорьевна лежала высоко на подушках, очень бледная, с распущенными волосами, но лицо её было спокойным, почти умиротворённым. Возле кровати стояла маленькая детская кроватка. Барыня сама велела поставить её здесь: она не хотела, чтобы ребёнка уносили далеко, желала видеть сына и днём, и ночью. Илья Петрович подошёл к постели. — Как вы себя чувствуете? Мария Григорьевна слабо улыбнулась. — Сносно. Лучше, чем вы, судя по вашему лицу. Он тоже попытался улыбнуться. — Я, признаться, никогда в жизни так не боялся. Взгляд Марии смягчился. — Теперь бояться уже нечего. Илья Петрович перевёл глаза на кроватку. Мальчик спал, смешно морщил маленькие, чуть заметные, брови. Лицо было красноватое, сморщенное, совершенно младенческое, и всё же Илья Петрович невольно начал всматриваться, пытаясь обнаружить знакомые черты друга. Лоб. Губы. Линию носа. Эта мысль возникла мгновенно. Он почувствовал почти физическую боль и заставил себя отвернуться. Нет. Так нельзя. Если он станет каждый день искать в этом ребёнке другого мужчину, то не сможет исполнить ни обещание, данное другу, ни то, что сам однажды предложил Марии Григорьевне. Он снова посмотрел на мальчика. «Это мой сын», — твёрдо произнёс про себя. Потом ещё раз. «Мой сын». И неожиданно понял, что последнее сказал вслух. — Мой сын… Илья Петрович резко обернулся. Мария Григорьевна смотрела на него напряжённо. Несколько мгновений они молчали, и он уже пожалел о вырвавшихся словах, когда она неожиданно спросила: — А как мы назовём маленького барина? Вопрос застал его врасплох. — Как назовём? — Разумеется. Не оставлять же его без имени. В её голосе впервые появилась тень прежней улыбки. Илья Петрович подошёл ближе. — У вас есть пожелание? Мария Григорьевна чуть покачала головой. — Я полагаю, мать и отец должны дать сыну такое имя, которое нравится обоим. Илья замер. Именно эти слова поразили его сильнее всего. «Мать и отец». Она произнесла это спокойно, без оговорки, без мучительной паузы, словно сама определила границу, за которую больше не собиралась возвращаться. Перед людьми, перед домом, перед самим ребёнком отцом будет Илья Петрович. Он почувствовал благодарность, которую не сумел бы сейчас выразить. Некоторое время Илья перебирал в уме имена, а потом сказал: — Александр. Мария Григорьевна посмотрела на него. — Александр? — Да. Я хочу, чтобы моего сына звали Александром. Она прикрыла глаза, будто примеряя имя. — Александр Ильич, — тихо произнесла она. — Красиво звучит. Илья Петрович снова посмотрел на ребёнка. Теперь у мальчика было имя. Александр Ильич Неретин. Мария Григорьевна немного помолчала, потом сказала: — Илья Петрович, я хотела бы вас кое о чём просить. Он сразу подвинул стул к её кровати и сел. — Конечно. О чём? Она посмотрела на ребёнка. — Я бы не хотела пока сообщать в Петербург о его рождении. Илья Петрович удивился. — Почему? — Из-за даты. Он не сразу понял. Мария Григорьевна продолжила спокойнее: — Я не хочу, чтобы кто-нибудь начал считать месяцы, вспоминать наше венчание, задавать вопросы. Пока мы здесь, далеко, никаких разговоров нет. Но письмо останется. Дата останется. Илья Петрович нахмурился. — Мария Григорьевна, Петербург от нас далеко. Думаю, сейчас обществу совершенно нет дела ни до вас, ни до меня. Она едва заметно улыбнулась. — Не скажите. Общество иногда удивительно долго помнит то, что не имеет к нему никакого отношения. Он посмотрел на неё внимательнее. Мария Григорьевна всегда думала на несколько шагов вперёд. Даже сейчас, измученная, бледная, едва державшая глаза открытыми, она уже заботилась о будущем мальчика. — Что вы предлагаете? — Сообщить ближе к весне. — О том, что ребёнок родился? — Да. Без подробностей. Просто написать, что у нас есть сын. Илья Петрович понял. Это было нужно не столько ей самой. Мария Григорьевна защищала ребёнка — и одновременно его, Илью. Она хотела, чтобы ни у кого никогда не возникло оснований сомневаться, чей сын носит фамилию Неретиных. — Хорошо, — тихо сказал он. — Сделаем так, как вы считаете