ГОРЬКИЙ МЁД 137
ГОРЬКИЙ МЁД 137 Однажды вечером Мария Григорьевна сидела возле огня. День выдался тяжёлым, лицо её осунулось от усталости. Илья Петрович вошёл и остановился рядом. — Вы сегодня опять слишком много занимались делами. — Не больше обычного. — Вам следовало отдыхать после обеда. — Я отдыхала. Он посмотрел на неё с сомнением. — Полчаса. В глазах Марии Григорьевны появилась слабая улыбка. — Вы считали? — Я за вами наблюдаю. — Это звучит почти угрожающе, Илья Петрович. — Напротив. Я всего лишь хотел бы, чтобы вы берегли себя. Она немного помолчала. — Благодарю вас. Илья Петрович подвинул к ней небольшую скамеечку для ног и поправил полено в камине. — Вам достаточно тепло? — Да. Он сел неподалёку. Между ними воцарилось спокойное молчание. Именно такими были их отношения теперь. Они обращались друг к другу без фамильярности, по имени и отчеству, на «вы», как и подобало воспитанным людям их круга. Илья Петрович не позволял себе ни требовать нежности, ни напоминать Марии Григорьевне о собственной любви. Забота стала единственной формой, в которой он мог эту любовь показывать. Она принимала её с благодарностью, но не более. И он это знал. За окнами темнел сад, ветер срывал последние листья, в доме потрескивали растопленные печи. Калитино медленно входило в свою первую зиму при новых хозяевах. Внешне всё начинало приходить в порядок: крыша больше не текла, в комнатах стало тепло, в сараях лежали дрова, прислуга знала свои обязанности. Но внутри самого дома покоя ещё не было. Илья Петрович учился жить жизнью, которую никогда для себя не выбирал. Мария Григорьевна готовилась стать матерью и пыталась удержать хозяйство, о котором ещё несколько месяцев назад ничего не знала. А между ними незримо оставался третий человек — Евгений Васильевич Сокольский, чьё имя не произносилось, но чьё присутствие ощущалось в каждом их молчании. ** Ребёнок родился поздней осенью. С деревьев уже облетели последние листья, сад стоял чёрный и голый, а над Калитиным с самого утра висело низкое тяжёлое небо. К вечеру пошёл первый мокрый снег. Крупные хлопья липли к стёклам, сползали, таяли на стекле, во дворе быстро стемнело, и дом будто отрезало от всего мира. Илья Петрович ждал этого дня со страхом, в котором сам не желал себе признаваться. Последние недели он следил за Марией Григорьевной почти болезненно внимательно: замечал, как она медленнее поднимается по лестнице, как чаще останавливается перевести дыхание, как вечерами сидит возле камина, положив руку на живот. Он знал, что роды неизбежны, знал, что женщины рожают испокон веков, но никакие рассуждения не помогали. Чем ближе был срок, тем сильнее им овладевала одна мысль: только бы с ней ничего не случилось. В обед Мария Григорьевна отказалась от обеда и через несколько часов велела звать повитуху. Ни о каком докторе из города речь не шла. Дороги развезло, повозка бы не проехала и двух шагов. Илья Петрович ходил по кабинету, потом по коридору, снова возвращался к окну, за которым мокрый снег медленно покрывал сад. Время тянулось невыносимо. Каждый звук наверху заставлял его поднимать голову. Несколько раз он останавливал проходившую служанку: — Что там? — Всё идёт своим чередом, Илья Петрович. — Мария Григорьевна? — Держится. Ответы не успокаивали. Ему хотелось подняться, открыть дверь, увидеть её самому, но оставалось лишь ждать. Именно тогда он особенно ясно понял, насколько страшит его возможность потерять жену. Без Марии Григорьевны Калитино снова превратилось бы для него просто в далёкую ссылку, в старый дом среди чужих полей. Он не представлял, как останется здесь один, если её не станет. Когда наконец ему сообщили, что всё благополучно и родился мальчик, Илья Петрович несколько секунд просто смотрел на служанку, будто не понял слов. — Мария Григорьевна? — Хорошо себя чувствует. Устала очень, но всё хорошо. Только тогда он опустился в кресло и впервые за много часов позволил себе выдохнуть. К жене его пустили позднее. В спальне было тепло и тихо. За стеклами темнела ночь, от печи шёл ровный жар, на