ГОРЬКИЙ МЁД 141
ГОРЬКИЙ МЁД 141 Оба письма к брату остались в столе. — Почему вы не отправляете письма? — спросила однажды Мария Григорьевна, случайно увидев конверт. Илья Петрович сразу положил сверху бумаги. — Не вижу смысла. — Может быть, Михаил Петрович ждёт вашего письма. Он усмехнулся. — Если бы ждал, сам написал бы. — Возможно, он думает то же самое. — Пусть думает. После этого Мария Григорьевна к теме не возвращалась. Постепенно Илья Петрович становился равнодушным ко многому, что прежде хотя бы раздражало. Он всё реже спорил с управляющим, всё чаще отвечал: «Поступайте, как считаете нужным». Иногда целыми днями не выходил из кабинета. Там появилось вино. Сначала бутылка стояла в шкафу для гостей. Потом Илья Петрович начал наливать себе по бокалу вечером, когда дом затихал. Он садился у окна или возле камина и пил медленно, почти без удовольствия. Мария Григорьевна заметила это не сразу. Однажды она вошла поздно вечером и увидела на столе бокал. — Вы ещё не ложитесь? — Не хочется. — Илья Петрович, уже поздно. — Я знаю. Она посмотрела на вино. — Вам это помогает? Он перевёл взгляд на бокал. — Не знаю. — Тогда зачем? Илья Петрович пожал плечами. — Хотя бы вечер идёт быстрее. Мария Григорьевна долго смотрела на него. — Мне больно видеть вас таким. Он усмехнулся. — Каким? — Безразличным ко всему. — Вы преувеличиваете. — Нет. Она подошла к столу. — У вас есть сын. Есть дом. Есть хозяйство, которое вы сами начали поднимать. — Хозяйство поднимали вы. — Мы. — Не спорьте. Вы всегда умели жить лучше меня. Мария Григорьевна нахмурилась. — Что это значит? Илья Петрович повернул бокал в пальцах. — Вы принимаете то, что вам даёт жизнь. Я всё время думаю о том, чего она у меня отняла. — Тогда перестаньте. Он посмотрел на неё почти с удивлением. — Так просто? — Нет. Но иначе вы потеряете и то, что у вас осталось. Илья Петрович долго молчал. Потом поставил бокал. — Вы правы, Мария Григорьевна. Но на следующий вечер снова налил вина. Никакие разговоры не могли вернуть ему прежний интерес к жизни. Мария Григорьевна могла поддерживать дом, считать расходы, заставлять хозяйство работать, заботиться об Александре. Но вытащить мужа из той внутренней пустоты, в которой он сам постепенно устраивался, она не могла. Илья Петрович всё глубже уходил в себя. Калитино казалось ему клеткой, хотя двери дома были открыты. Он мог ехать куда угодно — кроме одного места, куда хотел вернуться больше всего. В Петербург. И чем яснее он понимал, что прежнего Петербурга для него уже никогда не будет, тем меньше находил причин интересоваться тем, что происходило вокруг. Оставался только Александр. Иногда сын вбегал в кабинет, забирался к нему на колени, что-то рассказывал, требовал посмотреть новую игрушку или книгу. Тогда лицо Ильи Петровича оживало. Он слушал, улыбался, отвечал на вопросы и на некоторое время становился прежним. Мария Григорьевна замечала эти минуты. И всякий раз думала, что, возможно, именно мальчик ещё удерживает его здесь — среди живых, среди забот, среди той жизни, от которой Илья Петрович так настойчиво пытался отвернуться. Следующие два года словно медленно стирали Илью Петровича из жизни. Он ещё ходил по дому, появлялся за столом, иногда выходил во двор, принимал управляющего, если Мария Григорьевна особенно настаивала, но прежнего человека в нём оставалось всё меньше. Он говорил редко, ел без аппетита, почти ничем не интересовался. Когда речь заходила о деле, он неизменно отвечал: — Поступайте, как находите нужным. — Илья Петрович, — осторожно говорила Мария Григорьевна, — всё-таки выслушайте до конца. Здесь речь о деньгах. Он переводил на неё усталый взгляд. — Вы лучше меня знаете, как следует поступить. — Но имение принадлежит вам. — Имение принадлежит тому, кто им занимается, Мария Григорьевна. А это давно уже не я. Он, действительно, ничем не занимался. Он всё чаще наливал себе вина. Илья Петрович не напивался шумно, не терял достоинства, не устра