ивал сцен. Он пил так же, как делал теперь всё остальное, — тихо и один. Наливал немног...
ивал сцен. Он пил так же, как делал теперь всё остальное, — тихо и один. Наливал немного, сидел возле окна или камина и медленно опустошал. — Илья Петрович, вам не следует столько пить, - тревожилась Мария Григорьевна. Он смотрел на неё спокойно. — Вы видели меня пьяным? — Я этого не говорю. — Тогда в чём дело? Она подошла ближе. — В том, что вы каждый вечер сидите здесь один. — Мне так спокойнее. — Вам не спокойнее. Вам безразличнее. Он долго молчал, потом усмехнулся. — Возможно, это и есть спокойствие. — Нет. Это не спокойствие. Илья Петрович отвернулся к тёмному окну. — А что вы от меня хотите, Мария Григорьевна? Чтобы я радовался? Чему? Тому, как разумно распорядился собственной жизнью? Она ничего не ответила. Он поставил бокал. — Я получил всё, что только мог пожелать молодой человек моего положения. Имя, воспитание, образование, будущее. И всё это собственными руками уничтожил. Ради чего? Теперь уже и сам не сумею объяснить. — Вы были молоды. — Это слабое оправдание. — Но вы живы. У вас есть Александр Ильич. При имени сына лицо его на мгновение смягчилось. — Именно поэтому мне особенно стыдно. — Почему? — Потому что я не смогу дать ему того, что получил сам. Мария Григорьевна хотела возразить, но Илья Петрович продолжил: — Я не смогу показать ему Петербург таким, каким знал его. Не смогу открыть перед ним те двери, которые открывались передо мной. Не знаю даже, хватит ли у нас средств дать ему приличное образование. — Мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на неё с тихой грустью. — Вы всегда что-нибудь придумываете. А я всю жизнь только разрушаю. Продолжение.