х, с тем особым ощущением беспомощности, которое невозможно забыть, если однажды прожил...
х, с тем особым ощущением беспомощности, которое невозможно забыть, если однажды прожил в нём достаточно долго. Иногда во сне он снова был молодым каторжником и ещё ждал, что жизнь вот-вот изменится. Ждал писем. Ждал послабления. Ждал какого-нибудь знака, что его хорошее поведение заметили. Потом научился не ждать ничего. В один день его вызвали в канцелярию и сказали, что могут перевести жить в комнату заводских мастеровых в пределах Зерентуйского рудничного селения. Евгений не верил услышанному. Это было почти немыслимым счастьем. Потому и не верилось. -Бумага пришла оттуда, - пояснил ему писарь, когда начальник вышел из кабинета. – Видать, батюшка ваш или какой другой заступник шибко за вас хлопочет. Евгений чуть заметно кивнул. Затем внимательно слушал о новых условиях жизни. Покидать поселение без письменного разрешения запрещалось. Он обязан был являться на утреннюю и вечернюю поверку, выполнять назначенную работу, принимать внезапные осмотры и немедленно прибывать в острог по первому требованию. Переписка по-прежнему проходила через канцелярию. Хранить орудие труда, принимать на ночлег посторонних, посещать питейные дома и участвовать в собраниях ему не дозволялось. — Это не освобождение, Сокольский, — предупредил чиновник. — Я не ошибусь. — При нарушении правил вернётесь в острог. И льготное исчисление срока прекратится. — Я понял. — Можете снять комнату либо ходатайствовать об отпуске леса для постройки собственного дома. Денег на вашем имени достаточно. Пока помещение не найдено, останетесь в казарме. Длинный дом заводских мастеровых стоял за рудным двором, неподалёку от кузницы. Он был разделён сенями на несколько жилых частей. В одной половине помещалась семья свободного мастерового, в другой сдавались две небольшие комнаты исправляющимся каторжным. Евгению отвели дальнюю. Комната оказалась тесной и тёмной. В ней стояли русская печь, деревянная кровать, стол, скамья и маленький сундук. Окно смотрело на склон сопки; стекло было неровным, пузырчатым, поэтому мир за ним казался слегка искривлённым. Стены проконопатили мхом, но между брёвнами всё равно тянуло холодом. В сенях стояло ведро с водой, еду предстояло готовить самому. Евгений осмотрел помещение и сказал: — Остаюсь. — Даже торговаться не будете? — удивился хозяин. — Нет. — Печь дымит при северном ветре. — Ничего. — Пол весной сырой. — Ничего. Хозяин пожал плечами. Он не мог понять, почему Евгений смотрел не на печь, окно или щели в полу. Он смотрел на дверь. С внутренней стороны в ней был обычный железный крючок, а снаружи — замок, ключ от которого теперь должны были отдать ему. В первый вечер Евгений долго сидел за столом, не раздеваясь. За стеной разговаривали хозяин с женой, плакал ребёнок, хлопала дверь, кто-то носил дрова. В прежней жизни подобные звуки раздражали бы его. Здесь они казались музыкой человеческого дома. Перед сном он задвинул крючок. Потом открыл дверь, проверил, легко ли она поддаётся, и снова закрыл. Ночью проснулся и несколько секунд не мог понять, где находится. По привычке ждал скрежета ключа и шагов надзирателя. Затем увидел полоску лунного света на полу, который проникал в окно. Вспомнил о крючке и подошёл к двери. Она оставалась закрыта именно потому, что он сам её закрыл. Это было первое помещение за много лет, из которого Евгений мог выйти без того, чтобы кто-то предварительно отпер его снаружи. Вместе с дозволением жить вне острога ему вернули часть денег, находившихся в управлении, и разрешили пользоваться определённой долей заработка. Полной платы каторжник не получал: холостому выдавали ограниченную часть причитавшихся средств; построившему собственный дом полагалось дополнительное пособие. Остальное оставалось под контролем администрации. Василий Фёдорович продолжал переводить сыну дозволенную сумму. Она была небольшой, но для узника это были ощутимые деньги. Продолжение.