Горький мёд 172
Горький мёд 172 Евгений Васильевич Сокольский был богат. По-настоящему богат. Иногда эта мысль казалась ему почти издевательской. Он мог купить ещё один дом. Мог купить имение. Мог жить во Франции, Италии, Швейцарии, нанять лучших врачей, держать десятки слуг, окружить себя людьми, вещами, любыми удовольствиями, какие только способен придумать человек. Если бы захотел — вокруг него жила бы женщина, десятки женщин, готовых улыбаться ему и любить. Если бы захотел — его дом наполнился бы гостями, музыкой, шумом, дорогими винами, красивыми лицами. Но ему не хотелось. Все богатства мира вдруг становились жалкими перед одной-единственной невозможностью. Он не мог вернуться в Россию. Евгений закрыл глаза. Именно это мучило сильнее ночных болей, сильнее слабости, сильнее воспоминаний о каторге. Несколько раз он писал туда. Письма составлял долго, осторожно, перечитывал по много раз, убирая всё, что могло показаться требованием или обидой. Он не просил вернуть ему прежнее положение. Не говорил о Петербурге. Не требовал ничего, кроме разрешения вернуться на родину. Ответа не было. Ни одного. Сначала Евгений ждал. Потом написал снова. Потом ещё. В ответ было молчание. Он не знал, кому ещё обратиться. Старые связи исчезли. Людей, которых когда-то знал отец, почти не осталось рядом. Да и что могли помнить о нём спустя столько лет? Много лет прошло с того времени, когда его, молодого, уверенного в себе, не понимавшего настоящей цены собственных поступков, посадили за решётку. Он был тогда совсем другим человеком. Молодым. Горячим. Уверенным, что понимает, как должен быть устроен мир. Теперь при одном воспоминании об этом Евгений горько усмехался. Как мало он тогда знал. О людях. О государстве. О наказании. О времени. О том, сколько может выдержать человек и какой ценой. В первые годы после освобождения он вообще не думал ни о России, ни о прошлом. Ему было не до этого. Он радовался тому, что утром может открыть дверь и выйти сам. Что никто не считает его шаги. Что можно лечь, когда устал, и встать тогда, когда захочется. Что возле кровати стоит вода. Что в комнате тепло. Тело требовало одного — выжить после всего, что с ним сделали годы каторги. Евгений помнил первое время в этом доме. Он быстро уставал, часто останавливался, после нескольких шагов по лестнице сердце начинало колотиться так, будто он поднялся на гору. Спина болела почти постоянно. Ноги иногда не слушались. Дыхания не хватало даже при простой ходьбе. Тогда Евгений приказал вызвать врачей. Не одного. Нескольких. — Мне нужно восстановиться, — сказал он. Доктор, осмотревший его первым, посмотрел на него слишком внимательно. — Это займёт время. — Сколько? Врач уклонился от прямого ответа. Евгений тогда ещё раздражался. — Я спросил, сколько. — Евгений Васильевич, вы хотите услышать точную цифру там, где её не существует. Организм истощён. Последствия тяжёлой работы, недостатка питания, болезней, постоянного переутомления. Нельзя быстро исправить то, что разрушалось годами. Он слушал и сжимал пальцы на подлокотнике кресла. — Значит, исправляйте годами. Доктор посмотрел на него. — Будем делать всё возможное. И делали. С тех пор врачи практически не оставляли его без наблюдения. Менялись назначения, режим, питание. Евгений учился снова ходить дольше, чем несколько минут. Учился дышать без боли после подъёма по лестнице. Иногда ему казалось унизительным радоваться тому, что он может пройти по саду и не останавливаться через каждые десять шагов. Но постепенно становилось легче. Очень медленно. По крупице. Год за годом. Некоторые боли отступили. Другие остались. Евгений уже давно понял: полного возвращения не будет. Ни здоровья. Ни прежнего тела. Он снова провёл ладонью по влажному лбу и повернулся на бок. Сон не возвращался. Стоило закрыть глаза, как исчезала тёплая спальня и вместо неё приходило другое. Камень. Темнота. Тяжёлый воздух. Рудник. Работа под землёй. Он видел это не так, как человек вспоминает далёкое прошлое. Всё возвращалось целиком — со звуками, запахами, болью в плеча