у вдруг совершенно ясно понял то, о чём прежде почти не задумывался.
у вдруг совершенно ясно понял то, о чём прежде почти не задумывался. Когда-то он спасал ребёнка Надежды Андреевны. Потом растил её ради памяти женщины, которую любил. Смотрел в лицо девочки и искал знакомые черты, словно через неё пытался удержать что-то потерянное. Но теперь всё давно было иначе. Он любил не отражение её матери. Он любил саму Наденьку. Её характер, её смех, её бесконечные вопросы, упрямство, привычку спорить, способность увлечься новой книгой и забыть о времени, её серьёзность над хозяйственными ведомостями и совершенно детскую радость от нового платья. Она была ему дочерью. Не по крови, не по закону, не по той истории, которую он держал в тайне. Просто дочерью. И ради неё он действительно был готов на всё. — Батюшка, — сказала Надежда, всё ещё прижимаясь к нему, — вы больше не уедете так надолго? Тихон медленно погладил её по волосам. — Не уеду. С приездом Тихона Константиновича дом будто сразу вернулся к прежнему ритму, но сам он уже на следующий день заметил: за зиму многое изменилось. Надежда Матвеевна больше не бегала к нему с каждым пустяком и не ждала, пока он решит за неё, чем кормить гостей, куда послать слугу или что заказать в город. Она сама позвала кухарку, распорядилась насчёт ужина, уточнила, что осталось в кладовой, велела открыть одну из бутылок вина, которые Тихон берёг для особых случаев. Он наблюдал за ней с некоторым изумлением. — Надежда Матвеевна, — сказал Тихон, когда она в третий раз прошла через гостиную, отдавая распоряжения, — я, кажется, приехал не в тот дом. Она остановилась. — Почему? — Потому что раньше здесь хозяйничал я. — Вы сами поручили мне дом. — Поручил. Но не ожидал, что по возвращении окажусь почти лишним. Наденька засмеялась. — Ничего, батюшка. Я оставлю вам пасеку и поля. — Благодарю. Очень великодушно. Но за шуткой скрывалось настоящее удовлетворение. Он видел, что зима не сломала её и не сделала робкой. Напротив, Надежда научилась держаться уверенно, разговаривать с прислугой без суеты, требовать исполнения, если что-то было поручено, и при этом не превращаться в капризную барышню, привыкшую только командовать. ** Евгений Васильевич открыл глаза и резко сел на кровати. Несколько мгновений он не понимал, где находится. Сердце билось тяжело и часто, рубашка прилипла к спине, по вискам стекал холодный пот. В комнате стояла ночь, но на столике у кровати, как всегда, горела лампа. Мягкий золотистый свет лежал на ковре, на тёмной мебели, на тяжёлых шторах, и только благодаря этому свету сознание понемногу возвращалось к настоящему. Германия. Дом. Свобода. Евгений провёл ладонью по лицу и медленно выдохнул. Лампу он оставлял на ночь уже много лет. В первые месяцы после освобождения иначе не мог совсем. Просыпался в темноте и мгновенно возвращался туда — в тесноту, в тяжёлый сырой воздух, в бесконечное ожидание нового дня, ничем не отличавшегося от предыдущего. Иногда вскакивал, не понимая, почему вокруг тихо, где люди, почему никто не окликает, не приказывает подняться. Порой ему требовалось несколько минут, чтобы вспомнить: всё кончилось. Но кончилось ли? Прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как он вышел на свободу, а каторга всё ещё приходила к нему почти каждую ночь. Евгений откинулся на подушки. Дышать было тяжело. Он чувствовал, как ноет спина, как неприятно тянет ноги. За эти годы врачи сделали многое, но прежнего здоровья так и не вернули. Да и откуда ему было взяться, прежнему? Не только тело — вся его жизнь когда-то была переломана так основательно, что собрать её обратно уже не представлялось возможным. Прежним не осталось ничего. Он повернул голову и посмотрел на комнату. Дом, который оставили ему родители, был не слишком велик, но устроен с тем спокойным достатком, который не нуждается в показной роскоши. Хорошая мебель, дорогие ковры, картины, серебро, прекрасное бельё, слуги. Всё говорило о том, что хозяин может позволить себе не считать деньги. И это была правда. Продолжение.