ться на работы. Могли пересмотреть разрешение жить в собственном доме или назначить ему...
ться на работы. Могли пересмотреть разрешение жить в собственном доме или назначить ему другое место поселения. Не исключено, что из Петербурга пришло какое-нибудь старое предписание, задержавшееся в пути на годы. Он вымыл руки, надел чистую рубаху. Волосы пригладил водой, затем посмотрел на себя в маленькое мутное зеркало. Из него глядел сухощавый седой человек с обветренным лицом и глубоко залёгшими морщинами возле глаз. От молодого Сокольского, когда-то сидевшего с Ильёй Неретиным над запрещённой рукописью, остались только взгляд и привычка держаться прямо, хотя годы рудничной работы навсегда согнули его плечи. До конторы было меньше версты. Евгений шёл медленно, убеждая себя, что торопиться незачем. Дорога была ему знакома до каждого камня: справа тянулись склады, дальше чернели рудничные постройки, слева виднелись дома мастеровых. Люди здоровались с ним, кто-то останавливался, чтобы обменяться несколькими словами, но Евгений отвечал рассеянно и не задерживался. Возле крыльца конторы стоял незнакомый дорожный экипаж. Он был покрыт густым слоем серой пыли, однако видно было, что повозка прочная, исправная и приготовленная для дальнего пути. У ограды переминались две упряжные лошади, а кучер, сидевший на козлах, ел хлеб и разговаривал с заводским сторожем. Евгений взглянул на экипаж, но не связал его появления со своим вызовом. Через Зерентуй иногда проезжали чиновники, горные инженеры или купцы, имевшие дела при руднике. В передней его уже ждали. Писарь молча указал на дверь кабинета горного исправника, и Евгений вошёл. За широким столом сидел надворный советник, исполнявший должность горного исправника. Евгений видел его прежде несколько раз: сухой человек лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными бакенбардами и лицом, на котором служебная важность давно заменила всякое иное выражение. Сегодня перед ним лежала раскрытая папка, перевязанная казённой тесьмой. Возле окна находился ещё один мужчина — гражданский, лет сорока пяти или немного старше. На нём был тёмный фрак, серый жилет, виднелся белый крахмальный воротник и выделялись тщательно вычищенные сапоги. Костюм не отличался особенным богатством и, судя по слегка потёртым обшлагам, служил хозяину не первый год, но Евгений невольно задержал на нём взгляд. Он давно не видел человека, одетого так, как одевались в той прежней жизни, где мужчины носили фраки не ради доклада начальству, а просто потому, что собирались выйти из дома. Даже тонкая золотая цепочка часов, протянувшаяся поперёк жилета, показалась ему вещью из другого мира. Незнакомец поднялся, когда Евгений вошёл, и внимательно посмотрел на него. В этом взгляде не было ни чиновничьего равнодушия, ни любопытства к государственному преступнику. Казалось, человек пытался узнать того, кого прежде никогда не видел, но о ком слышал слишком много. — Евгений Васильевич Сокольский? — спросил горный исправник, хотя прекрасно знал, кто перед ним. — Да. — Подойдите ближе. Евгений сделал несколько шагов и остановился у стола. Исправник перевернул один из листов, пробежал по нему глазами и выпрямился. — Получено предписание военного губернатора Забайкальской области, основанное на последовавшем Высочайшем повелении. Согласно этому предписанию вы освобождаетесь от дальнейшего пребывания на поселении в Восточной Сибири. Евгений слушал, но смысл произнесённых слов не доходил до него. Он понял каждое по отдельности: «предписание», «Высочайшее повеление», «освобождаетесь», однако соединить их не мог. — Что это означает? — спросил он. Горный исправник поднял взгляд от бумаги. — Это означает именно то, что я сказал. Вам разрешено покинуть Зерентуйское рудничное селение и выехать из пределов Восточной Сибири. — Куда меня переводят? — Никуда вас не переводят. — В другое место поселения? — Нет. Евгений посмотрел на незнакомца у окна, потом снова на чиновника. — Тогда я не понимаю. Продолжение.