господином в штатском. На крыльце Евгений остановился и вдохнул тёплый, сухой воздух. П...
господином в штатском. На крыльце Евгений остановился и вдохнул тёплый, сухой воздух. Перед ним лежала та же дорога, по которой он пришёл час назад. Те же склады, рудничные строения, сопки, за которыми скрывались другие сопки. Ничего вокруг не изменилось, и оттого случившееся казалось ещё менее правдоподобным. Человек во фраке спустился с крыльца следом, но не торопил его. — Экипаж стоит у ворот, — напомнил он негромко. — Мы можем выехать сегодня, как только вы будете готовы. До первой станции дорога не слишком тяжёлая. Дальше лошади будут меняться. — Сегодня? — Евгений повернулся к нему. — Вы полагаете, я сейчас сяду в экипаж и уеду? — Для этого я и прибыл. — Кто вы? — Поверенный вашего батюшки. Василий Фёдорович доверил мне сопровождать вас до Дрездена. По крайней мере до Петербурга я обязан находиться при вас, а далее всё будет зависеть от вашего решения. Последние слова Евгений услышал особенно ясно. — От моего решения? Незнакомец не ответил прямо. Он расстегнул фрак, вынул из внутреннего кармана большой конверт и протянул Евгению. — Василий Фёдорович велел прежде всего передать вам это. Конверт был из плотной кремовой бумаги, немного потемневшей по краям от долгой дороги и времени. На нём стояло: «Евгению Васильевичу Сокольскому, собственноручно». Евгений узнал почерк прежде, чем успел прочитать имя. Так писал отец — чуть наклоняя буквы вправо, с длинными, уверенными росчерками, которые в последние годы стали заметно дрожать. Он взял письмо обеими руками. — Когда оно написано? — Три года назад. — Его писал батюшка? Поверенный опустил взгляд. — Вам лучше всё прочесть. Евгений хотел задать ещё один вопрос, но не смог. Он отошёл от крыльца, остановился возле ограды и осторожно разломил сургучную печать. Внутри лежало несколько листов, исписанных с обеих сторон. В первых строках буквы были крупными и ровными, затем становились мельче и сбивались, словно пишущий уставал и вынужден был останавливаться. «Мой дорогой и единственный сын Евгений! Если эти строки переданы тебе человеком, которого я послал, значит, Господь позволил исполниться тому, ради чего я жил все последние годы. Я не знаю, буду ли ещё на этом свете, когда ты развернёшь письмо, и потому прошу прочесть его до конца, как последние слова отца, который слишком многое не успел сказать тебе при жизни. После твоего осуждения нам с твоей матушкой не дозволено было возвратиться в Россию. Мне не объявили этого публично и не вручили особого указа, но люди, говорившие от имени тех, кому надлежало повиноваться, дали понять: наше возвращение нежелательно и разрешено не будет. Мы поселились в Дрездене, в Королевстве Саксонском. Я приобрёл большой дом с садом, достаточно просторный, чтобы мы могли жить, ни в чём не нуждаясь, и принимать тех немногих людей, которые не отвернулись от нас после несчастья. Дом этот был хорош, но для твоей матушки он так и не сделался родным. Она называла его не нашим домом, а дрезденским. Ей нравились здешние сады, музыка, чистота улиц, но она до последнего дня скучала по России. Каждую весну говорила, что в русской земле снег сходит иначе, а осенью вспоминала запах мокрой листвы в нашем петербургском саду. Я утешал её тем, что однажды мы возвратимся, хотя сам всё меньше верил в это. Мы жили в достатке, а ты в это время находился в крепости, на рудниках и в остроге. Нет дня, когда бы мысль об этом не мучила нас. Мы могли посылать деньги, книги, тёплую одежду, подавать прошения, искать заступников, но не могли сделать главного — вернуть тебе свободу. Прости нас, сын мой, за это бессилие. Особенно прости меня. Я служил при дворе, знал людей, перед которыми открывались самые тяжёлые двери, и всё же не сумел открыть ту, за которой держали тебя. Твоя матушка давно умерла. Анна Кирилловна скончалась после продолжительной болезни в нашем дрезденском доме. Я похоронил её на городском кладбище. Место выбрано тихое, под большими деревьями. На могиле поставлен каменный крест с её именем. Перед смертью она просила меня не прекращать хлопот о тебе и сказала, ч