Горький мёд 175
Горький мёд 175 Начало Первым желанием было пойти домой. Потом он повернул к рудному двору. Возле весовой сидел молодой каторжный, которого недавно приставили помогать с записями. Увидев Евгения, он поднялся. — Мне сказали, вы сегодня не выйдете. — Не выйду. — А ведомость? Евгений положил перед ним связку ключей от ящика с черновыми книгами. Ключи от склада ему так и не доверили, но этот маленький ящик много лет считался его ответственностью. — Вчерашний остаток записан на последней странице. Молот с треснувшей рукоятью не выдавай, хотя мастер будет торопить. И считай инструмент сам. Никогда не верь человеку, который говорит: «Чего там считать, всё на месте». — Вы уезжаете? — Пока нет. — Тогда зачем отдаёте ключи? — Потому что моя работа закончилась. Произнеся это, Евгений впервые поверил. Он вернулся в дом. В печи оставались утренние угли. На столе лежали письма, книга и чашка, которую он не успел вымыть. Всё выглядело так же, как вчера, но теперь этим вещам не предстояло ждать его до вечера. Евгений снял ватник, сел на лавку и долго смотрел на свои руки. Они были руками рабочего: с утолщёнными суставами, порезами, въевшейся в кожу рудной пылью. На ногах, на лодыжках, по-прежнему белели следы колец. Дворянство осталось в бумагах, молодость — в памяти, а годы наказания лежали в теле, которое невозможно было вернуть к прежнему виду. Он вышел на крыльцо. Вдали, по дороге, прошла партия каторжных. У нескольких звенели цепи. Один человек обернулся на дом Сокольского, но стражник прикрикнул, и он снова опустил голову. Евгений проводил их взглядом. Когда-то ему казалось, что день окончания работ будет похож на возвращение к жизни. Теперь он понимал: прежняя жизнь не ждала его за воротами. За ними находилась только другая степень несвободы, незнакомое место поселения и годы, которые ещё предстояло прожить. Однако утром его больше не поведут в шахту и не поставят у весовой. Никто не вправе будет отсчитать ему дневной урок. Он сможет проснуться и сам решить, когда растопить печь, какую книгу открыть и выйти ли во двор прежде, чем позовут на полицейскую отметку. После крепости и каторги свобода пришла к нему не широко распахнутыми воротами, а несколькими часами собственного времени. Евгений Васильевич Сокольский стоял на крыльце своего маленького дома, слушал удаляющийся звон цепей и впервые не должен был идти вслед за ним. Поначалу собственное время тяготило его сильнее прежней работы. Он привык, что каждый час ему назначают другие: когда проснуться, куда идти, сколько трудиться, когда вернуться. Теперь же день лежал перед ним пустой и непривычно длинный. Евгений занимался огородом, чинил дом, писал письма за неграмотных поселенцев, иногда помогал в рудничной конторе с расчётами, если туда приглашали, однако всё это уже не было обязанностью. Он мог отказаться, остаться у себя, весь день читать или сидеть перед окном, глядя, как ветер гонит по дороге рудничную пыль. Но отдых не приносил покоя. В безделье особенно ясно ощущалось, что пределы его жизни по-прежнему очерчены невидимой чертой, переступить которую он не вправе. Однажды утром, когда Евгений складывал во дворе привезённые накануне дрова, возле калитки появился заводской рассыльный. Парень остановился, снял шапку и, не заходя на участок, сообщил, что Евгению Васильевичу надлежит к одиннадцати часам явиться в контору Зерентуйского рудника, к горному исправнику. — По какому делу? — спросил Евгений. — Мне не сказано. — Кто велел передать? — Из канцелярии прислали. Приказано явиться без опоздания. Рассыльный ушёл, а Евгений ещё некоторое время стоял посреди двора с поленом в руке. Ничего особенно грозного в вызове не было: его и прежде приглашали сверять бумаги, давать объяснения по старым ведомостям или подписывать очередное обязательство о невыезде. И всё же за долгие годы он привык ждать от всякого неожиданного распоряжения не добра, а нового ограничения. Он подумал, что в подсчёте срока могли обнаружить ошибку. Возможно, льготные месяцы зачли неправильно и теперь потребуют верну