. Сундук казался вместительным, пока не пришло время положить в него целую жизнь.
. Сундук казался вместительным, пока не пришло время положить в него целую жизнь. Сначала он сложил одежду: две чистые рубахи, запасные штаны, шерстяные чулки, тёплый жилет. Полушубок решил надеть в дорогу, хотя день был тёплым: впереди лежал долгий путь, а сибирской погоде он не доверял. Положил бритву, гребень, иглу с нитками, небольшой мешочек с табаком, который держал скорее для гостей, чем для себя. Эти вещи были необходимы, но не дороги. Настоящие ценности хранились в нижнем ящике стола. Евгений вынул связку писем. Их было немного в сравнении с прожитыми годами, но каждое он знал почти наизусть. Письма отца лежали отдельно, сложенные по датам. Рядом находились материнские листы с крупным, постепенно слабеющим почерком. На одном в углу сохранилось бледное пятно: когда-то Анна Кирилловна написала, что пролила на бумагу чай. Евгений много лет представлял эту чашку, стол, за которым она сидела, и комнату, которой никогда не видел. Теперь он осторожно положил сверху последнее отцовское послание. Затем он достал маленький образок, переданный матерью перед отправлением в Сибирь. Серебро потемнело, ушко на верхнем крае стёрлось от постоянного ношения. В первые годы Евгений держал его на груди, позже, когда шнурок порвался, хранил среди писем. Он не всегда молился, временами спорил с Богом, обвинял Его, убеждал себя, что больше не верит ни в милосердие, ни в справедливость. Но образок не отдал и не потерял. Теперь завернул его в чистый платок и положил рядом с материнскими письмами. С полки он снял Евангелие, которое ему разрешили иметь ещё в Алексеевском равелине. Переплёт был потёрт, страницы пожелтели, уголки многих листов загнулись. Книга прошла с ним крепость, этап, острог, казарму исправляющихся и этот дом. Иногда он читал её с верой, иногда — только для того, чтобы не сойти с ума от тишины. Оставить её здесь значило бы оставить единственного свидетеля всех лет. Возле книг лежала хозяйственная тетрадь. В ней не было ни политических размышлений, ни жалоб, ни воспоминаний о следствии. Только расходы, даты писем, записи о погоде, посеве картофеля, покупке дров, ремонте крыши. На первой странице стояло: «Получен железный чайник. Уплачено тридцать копеек». Эта ничтожная запись была дорога ему потому, что стала первой строкой, написанной не по приказу следователя, не для цензора и не в казённую ведомость. Это была запись человека, который сам купил себе чайник и сам распорядился своим вечером. Потом взгляд его остановился на деревянной ложке, лежавшей возле печи в глиняном стакане вместе с двумя новыми. Она была тёмной, грубой, с отколотым краем, который Евгений когда-то сам выровнял ножом. Этой ложкой он ел в первой каторжной казарме — жидкую кашу, щи, хлебную тюрю. Держал её при себе, когда переводили в разряд исправляющихся, принёс в дом заводского мастерового, а затем и сюда. Он давно мог купить другую и купил, но старую не выбросил. Евгений взял её в руку. Дерево стало гладким там, где много лет касались пальцы. Никакой красоты, никакой семейной памяти, никакой ценности. В большом дрезденском доме, среди хорошей посуды и серебра Сокольских, эта ложка будет выглядеть нелепо. Возможно, отец испугается, увидев её. Возможно, слуги сочтут мусором. И всё же Евгений положил ложку поверх рубах. Она была доказательством того, что он ел, когда не хотел жить, подносил пищу ко рту во время горячки, возвращался с работы и находил силы проглотить несколько ложек каши. Серебряные приборы могли напомнить ему о том, кем он родился. Эта деревянная ложка напоминала, благодаря чему он остался жив. На подоконнике лежал небольшой камень — тяжёлый серый обломок пустой породы с узкой свинцово-блестящей жилкой. Он не имел никакой стоимости. Евгений подобрал его несколько лет назад возле отвала в день, когда в последний раз спустился в шахту. Камень всё это время служил прижимом для бумаг и казался частью дома. Он взял его, повертел в ладони. Холодная шероховатая поверхность сразу вернула запах подземной сырости, слабое пламя рудничной свечи, скрип к