Горький мёд 177
Горький мёд 177 Второй раз Евгений читал медленнее. На словах о матери остановился. Прочёл фразу о её смерти ещё раз, потом третий, но она не становилась понятнее. Анна Кирилловна много лет существовала для него не как стареющая женщина, а такой, какой он видел её перед арестом: в светлом платье, с мягко уложенными волосами, немного утомлённая после приёма, но всё ещё красивая. В письмах она слабела, почерк становился неровным, затем письма прекратились, однако Евгений продолжал думать о ней, как о живой. Он опустил письмо, но через несколько мгновений снова поднял и начал читать с тех строк, где отец просил прощения. Василий Фёдорович, проживший остаток жизни в хлопотах о сыне, просил простить его бессилие. Эта просьба ранила сильнее известия о состоянии, домах и капиталах. Третий раз Евгений прочёл всё подряд. Слова о банкирском доме Штиглица, русских процентных бумагах, счёте у Каскеля, саксонских и прусских вложениях проходили перед глазами, почти не задерживаясь в сознании. Когда-то подобные суммы и распоряжения составляли естественную часть жизни Сокольских. Теперь богатство, накопленное за годы его заключения, представлялось чем-то посторонним. Он помнил, как делил с каторжным половину луковицы, как ждал посылку с шерстяными чулками, как покупка мяса во время болезни казалась необыкновенной роскошью. И теперь ему сообщали, что он единственный наследник большого состояния, нескольких домов, имений и бумаг, стоимость которых он даже не мог представить. Он прочитал письмо в четвёртый раз, уже не замечая отдельных строк. В голове оставались только две фразы: маменька умерла, он свободен. Вокруг продолжалась обычная жизнь. По дороге провезли телегу с рудой. Возле склада кто-то громко ругался из-за недостачи мешков. Из кузницы доносились удары молота. Евгений стоял у ограды рудничной конторы, держа письмо обеими руками, и не знал, что ему следует сделать теперь, когда впервые за долгие годы от него самого требовалось решение. Поверенный отошёл в сторону и ждал. Он не садился, не поглядывал на часы, не приближался и не пытался заговорить. Лишь однажды снял шляпу, провёл ладонью по лбу и снова надел её. Возможно, Василий Фёдорович предупредил его, что сыну понадобится время. Возможно, человек и сам понимал: нельзя сообщить узнику, что он свободен, и ожидать, что тот немедленно пойдёт к экипажу. Дверь конторы открылась. На крыльцо вышел жандармский унтер-офицер, оглядел двор и направился к ним. — Господин поверенный, — сказал он, остановившись в нескольких шагах, — надворный советник спрашивает, принимает ли Сокольский распоряжение. Документы должны быть завершены до полудня. Поверенный кивнул и подошёл к Евгению. — Евгений Васильевич, нам необходимо дать ответ. Экипаж готов, вещи для дороги находятся в нём. Но ехать вы не обязаны. Евгений поднял на него глаза. — Не обязан? — Разрешение дано при условии вашего выезда за границу. Если вы не желаете воспользоваться им сейчас, я сообщу начальству. Распоряжение об отправлении отменят, экипаж будет отпущен, а вы сможете возвратиться в свой дом и остаться здесь на прежнем положении. — Остаться поселенцем? — Да. — После того как мне сказали, что я свободен? Поверенный помедлил. — Вас никто не станет увозить против воли. Ваш батюшка добился права выбраться отсюда, но принять это право должны вы сами. Евгений посмотрел на жандарма, стоявшего возле крыльца, затем перевёл взгляд на дорожный экипаж. Внезапно ему стало ясно, что все ждут от него одного слова. Пока он молчит, свобода остаётся бумагой на столе, просьбой умирающего отца и экипажем, покрытым сибирской пылью. Нужно было дойти до дома, сложить в узел письма, книги, несколько рубах и образок матери, а потом выйти за ворота. Это казалось страшнее, чем когда-то переступить порог рудника. Он медленно сложил письмо по прежним сгибам и спрятал. — Ждите меня за воротами, — сказал Евгений. Поверенный внимательно посмотрел ему в лицо. — Вы поедете? Евгений не ответил сразу. Ему хотелось ещё раз произнести это слово самому, но язык не повин